Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

S.P.Q.R.

техническое

Всем "доброго времени суток".. Был клип на Ю-Тубе- его публиковали в "Бездне"- на песню группы Би-2 "Полковнику никто не пишет" смонтированный из нарезки кадров советского научно-фантастического фильма, к сожалению название фильма и книги по которой он написан не помню.. очень стильный, величественный клип.. Может Астидора помнит ?. или Доктор. мне сейчас очень нужен этот клип, а я не могу его найти. он "не выгугливается"..
звезда

Сожжённые корабли ( 2 )*

Часть вторая



Боб Дилан снимал в те времена небольшую квартирку в Ривердейле, в старом четырёхэтажном доме, из окон которого открывался волшебный вид на пролив Гудзон и холмистый противоположный берег. Проём одного из этих окон и стал новым жилищем Константина. Расстелив на широком подоконнике шубу, отгородившись от комнаты книжными полками, хорёк погрузился в длительную медитацию (так называл он своё полусонное-полусозерцательное состояние). Боб Дилан, ходивший вокруг него, как кот вокруг сметаны, в ожидании новых стихов, видел его обычно либо спящим над какой-нибудь книгой, либо следящим рассеянным взором за полётами чаек над Гудзоном. Если же, набравшись храбрости, Дилан каким-нибудь образом ненавязчиво выводил разговор на тему творчества, хорёк только морщился и отмахивался:
— Я всего лишь почтальон, бро. Есть послания — я передаю их, нет — нет...

Тем временем настоящий почтальон каждое утро приносил новое письмо, выведенное корявым детским почерком Эди Седжвик с короткой припиской на конверте — "Константину". Хорёк лениво и неряшливо вскрывал конверт с помощью зубов и когтей, вытряхивал письмо на свой меховой подоконник и начинал читать вслух, саркастической интонацией коверкая истинный смысл слов:
"Бесценный друг мой, милый сердцу Константин!
Вы ушли, и всё перевернулось в этом мире. Ничто больше не радует меня, нигде душа моя не находит покоя. Я разговариваю с кем-нибудь и умолкаю на полуслове, не понимая, о чём и зачем мы говорим. Я гляжу по сторонам и не вижу ничего, кроме оставшихся после вас следов (обгрызенная ножка стула, растерзанное чучело совы на шкафу, надписи на обоях). Неужели всё кончено? Неужели мы больше никогда не встретимся как близкие друзья, как родные души? Неужели мы не сможем больше болтать обо всём на свете, не следя за словами и не боясь быть неправильно понятыми друг другом? Я всё вспоминаю ту нашу последнюю беседу о птицах, и мне кажется, что я сама такая же птица... Что же мне сделать, чтобы вы вернулись? Что мне сделать? Но разве же вы вернётесь теперь? Может быть, хотя бы в какой-нибудь из следующих жизней мы сможем с вами быть вместе. Прощайте, милый Константин! Ваша навеки Эдичка. (Только вы так называли меня, и когда я умру, пусть это имя останется на моём могильном камне.)"

— А что за птицы? — спросил Дилан, громко высморкавшись в платок. Константин задумчиво пожевал губами и показал пальцем в окно:
— Да обычные птицы, бро. Вот они летают себе, живут своей жизнью, и вдруг ни с того, ни с сего сбиваются в этакое скопление, тучу целую, и начинают метаться из стороны в сторону. Почему? Зачем? Я думаю, тут имеет место эффект зеркального лабиринта (как при встрече двух людей, знаешь, им сложно разойтись в разные стороны). Каждая из птиц в этой стае чувствует себя запертой в зеркальном лабиринте, в ужасе пытается из него вырваться, но весь лабиринт чётко следует за нею... А со стороны кажется, что это просто весёлое развлечение... В принципе, такую же фигню собою представляет и любое общество, государство.
— И как освободиться из этого лабиринта? — озабоченно воскликнул Боб Дилан, следя глазами за мечущимися над Гудзоном чайками.
— А так. Х***й на всё положить, — ответил Константин, — Понять, что коридоры этого лабиринта иллюзорны, и двигаться по ним в поисках выхода бессмысленно. Отвлечься от лабиринта, найти свой путь.
— Тэ-тэ-тэ... Кажется, я понимаю... — прищурился Дилан, доставая блокнот и делая кое-какие пометки, — Но ещё больший подвиг — это понять всё это и остаться в лабиринте, чтобы просветить остальных! А?
— Какой ещё к чёртовой бабушке подвиг? — удивлённо поднял брови хорёк, — Ведь именно этим все и заняты. Каждый создаёт своё собственное учение о выходе, но проповедует-то его другим, а сам просто обретает за счёт этого некоторый комфорт вместо ужаса и продолжает мыкаться в лабиринте. Все вот эти беспорядочные крики, когда стая мечется — это ведь и есть: "берите все левее, остолопы!", "летите кто куда летел, не сворачивая!", "вправо уходите! вправо!" — но при этом каждый продолжает косить глазами, как бы не натолкнуться на стенки коридора...
— Может быть, написать на эту тему песню? — Боб Дилан на миг поднял глаза от блокнота, — Что и человек — это всего лишь беспорядочное скопление дхарм, мятущаяся стая идей, оторвавшихся от универсальной космической гармонии, и вот...
— Не надо, — прервал его Константин.
— Но почему? — удивился Боб Дилан, — Я недавно читал (в "Нью-Поркере", кажется) рассказ Дюрренматта про зеркальный лабиринт Минотавра, так там точно та же мысль проводится, только более туманно и зашифрованно.
Константин помолчал, размышляя о чём-то и теребя забытый в когтях конверт, потом вздохнул:
— Суть любого лабиринта можно выразить одной буквой — "Т". То есть как бы коридор, упирающийся в тупик, но на самом деле в развилку двух следующих коридоров, и те в свою очередь так же, и так далее до бесконечности. А ещё буква "Т" обозначает "тип", то есть граф, символ. А ещё, если ты видел коринфский шлем, то вырез для глаз и носа в нём сделан именно буквой "Т". Так вот Минотавр — это человек в железной маске. Всю жизнь он ходил в этом рогатом шлеме, наводя на всех ужас, и всё, что он видел сквозь своё Т-образное отверстие, превращалось в "Т", типы, символы. Это и был его лабиринт. Единая живая реальность не складывалась из вырезанных кусочков, из букв и символов. Но сам он, Минотавр, существовал — в реальности. Сам он — не был графом "Т", а был реальным живым человеком. Сечёшь, о чём я? (Дилан напряжённо слушал, изредка занося что-то в блокнот) Впрочем... я уже и сам потерял нить Ариадны, извини, бро... Пойду похаваю чего-нибудь...

Так, за разговорами, перемежающимися медитациями и чтением писем, незаметно текли дни. Константин не замечал, как Боб Дилан украдкой в своём блокноте переделывает письма Эди Седжвик в лирические песни, якобы адресованные от лица мужчины женщине. Боб Дилан тоже не замечал, как ночами, при свете луны, Константин, стараясь не шуршать предательской бумагой, расправляет на подоконнике эти письма и по многу раз перечитывает их, роняя слёзы с кончиков усов.

От дома к проливу спускался запущенный садик, поросший кустарником и тростником, с останками каких-то бывших оранжерей, в солнечные дни сверкавших стёклами. В один из таких дней (к тому же Боба Дилана не было дома) Константин решил исследовать эту терру инкогниту. На несколько секунд он застыл на верхней ступеньке лестницы, с улыбкой жмурясь лучам солнца, а затем решительно скатился вниз и ступил в таинственные тенистые дебри, не зная ещё, что его ждёт впереди новое знакомство и непредвиденные приключения...


( Продолжение следует... )
звезда

Сожжённые корабли ( 2 )

Часть вторая



Следующая неделя пролетела, как один день. Компаньоны с таким азартом бросились в водоворот совместного творчества, что абсолютно перестали измерять течение времени. Без перерыва скрипели авторучки по бумажным листам, выстраивая головокружительные башни стихотворных строк. Звенели гитарные струны, переливчато подпевала губная гармоника, стрекотал соловьём счастливый Боб Дилан... Вскоре оба уже называли друг друга "бро" (хотя Боб Дилан так и не смог перейти на ты) — исключительно для экономии времени и сил — столько нужно было произнести, спеть, перепеть, обсудить других слов (слов высокой поэзии!), что даже нормы этикета были отброшены как лишняя помеха. Хорёк располагался в бархатном кресле, то возбуждённо вскакивая на спинку, то сползая вниз, и со сверкающими глазами метал изумительные строфы, как кочегары мечут уголь в топку паровоза. Боб Дилан носился по комнатам наподобие торнадо, вовлекая в свой спиральный круговорот всевозможнейшие предметы, которые немедленно использовались им в творческих целях.

Даже когда выяснилось, что из еды в доме осталось только молоко да двухлитровая банка мёда, это не заставило двух поэтов, оседлавших Пегаса, сделать перерыв в своих занятиях и совершить вылазку в ближайший супермаркет. Один только раз Константин на несколько секунд умолк, со строгим видом пожевал губами, и полувопросительно произнёс:
— Какое-то странное это молоко...
— Маковое, — так же мимоходом заметил Дилан, правою рукой что-то вычёркивая на листке бумаги, а левую протягивая к гитаре.
— А медок-то... натуральный? — уточнил Константин.
— Чистый, колумбийский, — успокоил Дилан. После этого краткого диалога компаньоны больше не возвращались к низким темам физиологии, полностью отдавшись вдохновению.

Наконец, всё обозримое пространство было завалено исписанными листками бумаги, рисунками, пустыми шариковыми авторучками и скомканными салфетками (также исписанными), которыми творцы вытирали пот со лба (мёд давал себя знать). Итогом самозабвенного созидательного труда стало триста двадцать девять песен и две поэмы.
— Всё, пока что хватит, — устало вздохнул Дилан, — Теперь нужно реализовать товар... Поэмы отдадим в журнал, а песни запустим на радио...
— Точно, бро, — кивнул Константин, — а бабки пустим на революцию.
В комнате повисла томительная пауза...
— Видите ли, бро, — осторожно и вкрадчиво начал Дилан, ломая пальцы, — Мои личные идеалы, да и вся культура движения хиппи, отрицают насильственные методы социального переустройства...
— Мы возвращаемся к тому, от чего ушли, бро, — покачал головой хорёк, — Или ты идёшь у мира на поводу, как задрипанный лох, или меняешь мир. А изменить мир можно только революцией (на последнем слове хорёк ткнул указательным пальцем в сторону портрета Мао).
— Но отчего же, бро? — мягко возразил Дилан, — Наоборот, вся история мира — это история эволюции...
— Типа как у Дарвина? Если тебя всю жизнь трахают в жопу, и твоих детей трахают в жопу, и внуков, то в конце концов у праправнуков вырастет такая огромная жопа, что трахальщики в ней просто потеряются и превратятся в обычных глистов? — саркастически ухмыльнулся хорёк.
— Ну да, — недоумённо пожал плечами Дилан, — Разве вы не видите, бро, что в итоге все довольны? И разве не об этом все написанные нами песни?!
Константин ошарашенно посмотрел на Дилана, затем перевёл взгляд на разбросанные листки, взял со стола кружку с молоком и залпом допил остатки:
— Я выхожу из концессии, бро. Прошу выдать мои пятьдесят процентов серого нала и будем считать, что мы никогда не были знакомы.
— Ну зачем вы так, Константин? — опять начал ломать пальцы Дилан, — Ну хорошо, мы ведь можем продолжать совместно творить, но при этом раздельно тратить доходы?

Хорёк неподвижно и молча глядел куда-то сквозь Дилана, и глаза его медленно расширялись. Потом рот мучительно перекосился, и оттуда вырвалось:
— Бананамама!.. Вот это вштырило... меня... от молочка... пф-ф-ф... Бро, срочно бери бумагу и ручку!! Гениальная идея киносценария клубится в голове! Срочно, пока она не ушла!
Дилан проворно зашуршал по комнате, взметая листья и прочий мусор, словно ёжик в осеннем лесу, исполняющий брачный танец:
— Нету! Нету!! Ах, чёрт!.. Диктуйте, бро! Я буду записывать прямо на обоях, собственной кровью! (Дилан зубами выдернул гвоздь из дверной рамы и, зажмурясь, всадил в локтевой сгиб.
— В общем, сюжет такой, — Константин откинулся на спинку кресла и закатил глаза, — Клуб канадских фермеров-наркоманов собирается в специальном курильном амбаре, чтобы испытать силу нового гибрида коки и кактуса (коктуса), но — у них не оказывается спичек...
— Ох уж эти канадцы, — захихикал Дилан, елозя по стене и торопливо чирикая окровавленным гвоздём, — Ох, тормоза чугунные...
— Пара человек отправляется за спичками (можно так и назвать фильм), но против воли ввязывается в опасные (и одновременно комичные) приключения... Не дождавшись посланцев, фермеры отправляют новых, потом ещё, ещё, пока в амбаре не остаётся всего один человек. Вот тут-то и начинается самое кино. Дело в том, что за этими фермерами-наркоманами давно следит полиция, и как раз на предстоящую ночь назначена облава. Оставшийся один дома (тоже неплохое название) предчувствует что-то нехорошее, сгущающееся в воздухе. Чтобы успокоить себя и подкрепить силы, он жуёт толстые колючие листья коктуса, и ему начинает мерещиться, что он находится на Марсе с тайной миссией по поиску инопланетного реактора, а за ним охотятся то ли инопланетяне, то ли секретные агенты неясной принадлежности, при этом в одной из стычек ему напрочь отшибло память, и он по крупицам восстанавливает события прошлого и настоящего, надеясь в конце концов вспомнить всё (а не назвать ли фильм так?), и вот ночью полиция начинает штурм амбара...
— Константин! — из последних сил вскрикнул полушёпотом обескровленный Боб Дилан, сползая по стене и оставляя на ней красную полосу, — Я больше не могу...

В этот момент двери комнаты распахнулись, и перед компаньонами возникла Эди Седжвик, в пёстром костюме, с перьями в волосах и молниями в глазах.


( Продолжение следует... )
звезда

Сожженные корабли

Надеюсь кока меня простит, но я не могу удержаться, чтобы не сделать себе подарок, а что мне надо? Да только читать коку...

Сожженные корабли

Посвящается несравненной Эди Седжвик


"За ней тянулся длинный шлейф хаоса,
и она оставила после себя лишь надежду на лучшее."

Часть первая



Эта история произошла в несуществующей ныне Америке шестидесятых годов. У музыканта Боба Дилана жил тогда ручной хорёк по имени Константин. Попал этот хорёк к музыканту довольно извилистым путём. Началось всё с того, что будучи на гастролях в Париже русская певица Людмила Зыкина купила его у каких-то жуликов на набережной Сены, уверенная, что покупает щенка так называемой "французской бабочки" (потому что лоб и нос малютки были белыми, а уши — тёмными, большими и лохматыми). Через неделю, уже в Нью-Йорке, подружившись с музыкантами группы "Битлз", Людмила подарила хорька Джону Леннону, сказав, что это русская лайка, которая будет всегда рядом с ним как маленькая частичка огромной русской любви. Говоря это, Людмила Зыкина где-то в глубине души осознавала, что, возможно, слова её не совсем искренни, но она также осознавала, что искренность её душевного порыва искупает любую гипотетическую словесную ложь.

Надо сказать, Йока Оно сразу же невзлюбила Достоевского (так назвал свою "лайку" Леннон) — невзлюбила, во-первых, за то, что Достоевский тяпнул её за палец, когда она полезла к нему в корзиночку, выстеленную белыми атласными подушечками, со своим сюсюкающим "уси-пуси", а кроме того, по ночам Достоевский не спал, а разговаривал (на русском языке, как казалось Йоке Оно). Сперва он долго прокашливался, кряхтел и свистел, а потом начинал тяжело вздыхать: "ау-ау-аухуху..." Когда же слух Йоки привыкал к однообразным звукам, и глаза медленно смыкались под их усыпляющим воздействием, Достоевский резко произносил нечто вроде "щалава!..", "мюслимагомай!.." или "бананамама!.." Последнее отчего-то особенно пугало и тревожило Йоку. Леннон же спал после своих концертов, как убитый, и его покой эти декламации не нарушали.

В конце концов, не выдержав нервной пытки, Йока Оно продала хорька (под видом горностая) Энди Уорхолу, как раз собиравшемуся писать свой автопортрет по мотивам известного полотна Леонардо да Винчи. После написания картины лжегорностай стал бесхозным животным, скитающимся по огромным апартаментам псевдохудожника и питающимся чем попало, включая объедки из кухонного ведра, тараканов, мух и остатки всяких веществ на столиках, тумбочках и этажерках. Под воздействием ли этих неопознанных веществ или общей культурной ауры, окружавшей Константина (к этому моменту он уже обрёл своё постоянное имя из уст очаровательной Эди Седжвик), наш герой вполне освоил человеческий язык и даже некоторые поэтические навыки.

Когда разгул нескончаемых уорхоловских вечеринок начинал постепенно выдыхаться, когда умолкала музыка и сквозь качающиеся облака табачного дыма в помещение продирались первые утренние лучи, а удолбанные вусмерть гости переставали отличать себя от предметов окружающего интерьера, Эди Седжвик доставала Константина из книжного шкафа, где он обустроил себе дом, ставила посреди комнаты на стул и начинала поэтический аттракцион.
— С чем рифмуется Ричард Никсон? — спрашивала она, икая.
— Чиксы, — с ходу отвечал хорёк.
— А Ринго Стар?
— Презервуар, — так же мгновенно откликался хорёк.
— А Боб Дилан?
— Мудила, — констатировал хорёк.

Все, кроме Боба Дилана, одобрительно смеялись и добродушно хлопали того по плечам, убеждая, что грех дуться на глупого зверька. Боб Дилан понимал это и сам, но всё же какая-то даже не обида, а грусть тяготила его душу. "Ведь он меня совсем не знает, почему он так суров ко мне?" — восклицал он мысленно, наигрывая потом дома на губной гармошке или подстригая ногти. Константин же совсем не думал о Бобе Дилане. Он лежал целыми днями на пятой полке книжного шкафа в небольшом полутёмном коридорчике позади книг и листал очередной том американской энциклопедии 1903 года издания, с интересом рассматривая картинки.

Но однажды Бобу Дилану удалось-таки подстроить тет-а-тет с Константином. Это была рядовая вечеринка, посвящённая, кажется, дню рождения Мао Цзедуна и продолжавшаяся, как обычно, всю ночь. Наконец, отзвучали последние аккорды песен, отзвенели бокалы, отпыхтели косяки. Все спали. Один лишь Боб Дилан, пошатываясь, бродил по многочисленным комнатам в поисках хорька. Константин обнаружился на кухне — он склонялся над пустыми банками из-под рисово-томатного супа "Кэмпбелл", рассыпанными по полу, и осторожно выколупывал из них какие-то пригодные в пищу фрагменты.

— Доброе утро, Константин, — кашлянул Дилан (хорёк искоса скользнул по нему взглядом и молча продолжал своё дело), — Знаете, Константин, мне кажется, между нами существует какое-то досадное недоразумение, которое мы могли бы развеять, как этот дым (Дилан открыл форточку, впуская поток свежего воздуха). Я чувствую в вас очень глубокую поэтическую натуру, Константин, и вот хотел бы спеть вам свою новую песню, которую ещё никому не показывал. Я хотел бы, чтобы вы честно высказали потом своё мнение о моём творчестве... И знаете... Если вы скажете, что мне нужно перестать писать, я перестану.

Боб Дилан взволнованно сглотнул, разминая пальцы:
— Песня о разбившемся корабле... (он придал лицу одухотворённое выражение, перебрал струны на гитаре и запел) Рано у-у-утром... Рано у-у-утром... Я покину этот город... Будут звёзды тихо гаснуть в бледно-жёлтых небеса-а-ах... Облачённый в шёлк и ветер, мой корабль выйдет в море... Вспыхнут брызги, как алмазы, на упругих паруса-а-ах...
— Достаточно, — поднял лапку Константин, прерывая на полуслове его хриплые завывания, — Этого вполне достаточно.
— Но там же самое интересное всё дальше! — мягко запротестовал Дилан.
— Это не важно, — отмахнулся Константин, поморщившись, — Я уже всё понял. Х***йня на постном масле, бро... Убежать легче всего. "Сяду на этот кораблик и уплыву!" От всех проблем... А жизнь это борьба, бро. Мы должны изменить мир, а не убегать и не приспосабливаться. Сечёшь, о чём я?

Боб Дилан сидел, опустив голову и обхватив её ладонями. Константин запнулся и закончил уже другим тоном, проникновенно-сочувствующим:
— Ты идёшь у мира на поводу, бро, а внутри у тебя пусто, как во всех этих банках (он обвёл глазами кухню и вздохнул). В общем, нужно просто переделать всё. Э-э-э... Значит так... Песня о сожжённых кораблях... Записывай. (Боб Дилан судорожно выхватил из кармана блокнот и карандаш и горящими глазами уставился на хорька, задумчиво расхаживающего туда-сюда по кухне) Рано утром, когда... За звездою звезда... Гаснут в небе... Таинственно-бледном... Я спущусь по пустынным проулкам туда... Где качаются мачты... И шепчет вода... О далёких границах вселенной...

Через пятнадцать минут новая песня была готова, и Боб Дилан со слезами восхищения пожимал узенькую сухую ладошку хорька, рассыпаясь в благодарностях.
— Да что там, — отмахнулся хорёк, — Мне это ничего не стоит. Может как-нибудь принесёшь чего-нибудь похавать? Желательно мясного.
— Дорогой друг мой! — высокопарно прижал Дилан обе руки к груди, — Не соблаговолите ли осчастливить своим присутствием одинокий дом поэта, где мы с вами могли бы полностью посвятить досуг совместному творчеству, не отвлекаясь на всю эту мишуру и пошлость, и таким образом, может быть, действительно изменить мир?!
— Голому собраться — только подпоясаться, — ответил Константин, — Меня тут ничего не держит.
Боб Дилан радостно бросился к дверям:
— Тогда идёмте!
— Идём, бро, — Константин вдруг смущённо приостановился, — Слушай, поможешь мне тут кое-какой скарб свой забрать?
— Конечно! Что там у вас? Лоток, блюдце?
— Шестнадцать томов энциклопедии, потом вон та полка с эротическими комиксами, портрет Мао Цзедуна, да не тушуйся, мне Энди его подарил. И ещё шубу вон ту песцовую прихвати. Мне её тоже... подарили...


( Продолжение следует... )
звезда

Неоклассика

Себастьян Плано с детства рос в семье музыкантов, изучал классику, увлекался роялем и электронной музыкой. Уже в восемь лет он слушал альбомы Вангелиса, а свои первые произведения начал писать спустя четыре года. В столь юном возрасте вундеркинд из Аргентины успел в совершенстве освоить пианино и начал экспериментировать с синтезаторами. Учителя настаивали: стоит уделить внимание основам. Себастьян не спорил. Он овладел обширными знаниями о фолк-музыке и танго, но после снова вернулся к секвенциям и электронным ритмам. Плано говорит, что любит отталкиваться от визуальных образов. Он пишет саундтреки для кино и компьютерных игр, а если создает собственные произведения, то проецирует в голове образы и события, коим могла бы соответствовать музыка.

Воспитанный на народной аргентинской музыке Себастьян Плано перенял ее страстность, пронзительный мелодизм и умение передать боль, при этом его творчеству не чужд динамичный ритм и местами даже дисторшн. Работы композитора монументальны, неспешны и раскрываются перед слушателем, словно сюжет масштабной истории, романа или картины. Помимо рояля и множества электронных девайсов, он виртуозно управляется с виолончелью и отмечает, что этот инструмент дает ему необходимую текстуру, которая связывает в воображении слушателя картинку и звук.



ушанка
  • daosden

Парнас

Когда из серого вон выгнали богов
И по мирянам их делить поместья стали ,
Кому-то эфефеф тогда отмежевали;
Хозяин новый стал пасти на нем Ослов.
Ослы, не знаю как-то, знали,
Что прежде Музы тут живали,
И говорят: «Недаром нас
Пригнали на Парнас:
Знать, Музы свету надоели,
И хочет он, чтоб мы здесь пели»
«Смотрите же», кричит один: «не унывай!
Я затяну, а вы не отставай!
Друзья, робеть не надо!
Прославим наше стадо,
И громче девяти сестер
Подымем музыку и свой составим хор!
А чтобы нашего не сбили с толку братства,
То заведем такой порядок мы у нас:
Коль нет в чьем голосе ослиного приятства,
Не принимать тех на Парнас».
Одобрили Ослы ослово
Красно-хитро-сплетенно слово:
И новый хор певцов такую дичь занес,
Как будто тронулся обоз,
В котором тысяча немазанных колес.
Но чем окончилось разно-красиво пенье?
Пелевин, потеряв терпенье,
Их всех загнал с Парнаса в хлев.
В столыпинский вагон, что более гуманно,
Мне хочется, невеждам не во гнев,
Весьма старинное напомнить мненье:
Что если голова пуста,
То голове ума не придадут места.

звезда

Продолжение Вавилона

Новая песня БГ вызвала столько негатива среди юзеров сети, что сам БГ не выдержал и отписался сегодня на своей странице в фбуке:


Тем, кто пытается привязать новую песню Аквариума к конкретным людям или конкретной ситуации, с прискорбием сообщаю, что они не услышали - о чем эта песня - и увы! сами стали частью того самого Вавилона.

БГ