daosden (daosden) wrote in orden_bezdna,
daosden
daosden
orden_bezdna

Categories:

О Фаусте Пелевина

Прочел рецензию. Автор А. Мошков

Много путанницы в этом отзыве, но одна мысль меня задела.

Вот:

Обогатить мировую словесность очередной версией «доктора Фауста» полагает за высшую доблесть любой амбициозный писатель, работающий в русле так называемой литературы Духа. Примеров — даже навскидку — можно привести множество: Иоганн Гете, Томас Манн, Герман Гессе, Михаил Булгаков, Джек Керуак и прочие, прочие, список которых пополнил и Виктор Пелевин со своим новым романом «Тайные виды на гору Фудзи». Обращение Пелевина к «фаустовскому мифу» вполне закономерно и ожидаемо, поскольку, во-первых, его творческий мир изобилует различными трикстерами, одним из которых (и, надо полагать, чемпионом по узнаваемости и популярности) и числится Мефистофель, а, во-вторых, по сути, любой роман писателя — это духовная инициация в чистом виде, что в своей совокупности в европейском культурном контексте и складывается в «фаустовский миф». Разумеется, в пелевенском воплощении все очень далеко от канона, что, впрочем, тоже особых вопросов не вызывает: литература, как и жизнь, не стоит на месте и по ее трансформациям можно весьма небезуспешно следить за тем, как меняется сам мир. А мир меняется стремительно, это точно. Вот уже стартапер Демиан предлагает олигарху Федору не просто какую-то услугу, он предлагает счастье. Помните, как у Гете: «Остановись, мгновенье. Ты — прекрасно!». Именно это и является целью и здесь, но на этом, правда, сходство кончается. Что сразу же бросается в глаза, так это тотальная демифологизация «соблазнителя»: он напрочь и абсолютно лишен каких бы то ни было демонических черт и свойств. Из сферы сверхъестественного он переброшен — о, времена, о нравы! — в сферу предоставления услуг. О его принадлежности к «мефистофельскому» роду говорит лишь его функциональная нагрузка, а именно соблазнение протагониста, имя (Демиан) и внезапность появления. Автор детально не останавливается на том, как Демиан рос и развивался, чтобы, в конечном счете, оказаться возле главного героя — олигарха Федора. В этом плане Демиан прописан крайне слабо: у него нет истории, есть только легенда, которую автор и вкладывает в «мефистофельские» уста, но в данном случае персонаж в представлении не нуждается совершенно. Наоборот, если бы автор углубился в дебри становления Демиана как бизнесмена, как личности, это максимально ослабило бы образ, занимающий в пелевенской интерпретации «фаустовского мифа» далеко не последнее место: ведь именно посредством Демиана писатель, по сути, ставит знак равенства между злом, иначе страданием или Майей, если уж следовать буддийской мифологии, и мирским соблазном, сансарой, которая, по его мысли, не нуждается ни в какой демонизации. Дьявол, как говорится, в мелочах, а из них-то, как известно, и состоит вся наша жизнь, заключенная, по меткому и справедливому замечанию Шопенгауэра, в границы нужды и скуки. Бедному человеку скучать некогда: ему нужно работать, чтобы прокормить себя и свою семью, но вот если человек поднимается в социальном плане, когда недостижимые для простого пролетария идеалы удовлетворения всех тех потребностей, которые стоят выше первичных, становятся прошедшим днем, сбывшейся мечтой, суровой повседневностью, наступает пресыщение, скука, которая, как это ни парадоксально, может быть страшнее нужды. «…холодное одиночество в тундре, помноженное на риск в любой момент сгореть в потоке магмы — есть просто иносказательное описание внутреннего мира человека на самом верху социальной лестницы», — так характеризует Демиан эту чудовищную скуку, вызванную полнейшим пресыщением, в лапы которой и попадет наш олигарх Федор. Он уже не знает, чем себя развлечь. У него, по существу, есть все, о чем только можно мечтать — пожалуй, лишь кроме попадания в санкционный список США (Пелевин не уходит от современных российских реалий), но это достижение весьма сомнительное: оно хоть и говорит об определенном высоком статусе и финансовом могуществе, но несет на себе много минусов, прежде всего, головную боль, много головной боли: как уберечь свои капиталы от «заморозки» и проч. В этом, кстати, существенное расхождение с вариантом, предложенным Гете: Фауст пресыщен знанием, Федор — всем тем, что можно купить. Налицо торжество гедонистической парадигмы, торжество, граничащее с кощунством: на потребу финансовому истеблишменту идут древние религиозные практики. С одной единственной целью: развеять скуку. Говоря другими словами, сакральное не просто становится частью профанного, но некой услугой, предоставляемой за определенную плату. Становится одной из сфер рынка. Эта тенденция уже не нова, но, чтобы сами просветленные монахи, эти сосуды священного, принимали участие в такой авантюре — здесь Пелевин, конечно, режет правду-матку. Впрочем, он мало что выдумывает — лишь подхватывает то, что и так известно. Увы. Однако — идем дальше. Использование сакральных техник не по назначению, ибо они предназначаются для постижения истины, а не счастья, понятное дело, чревато. Спичками можно зажечь костер, дабы на нем поджарить сосиски, а можно и дом спалить — если разжечь этот самый костер прямо в нем. Это на себе в полной мире и испытывает Федор со своими друзьями-олигархами. По их совету, он начинает экспериментировать в джане (духовный уровень), концентрируясь на различных вещах, что автоматически запускает механизмы просветления. А это Федору, как и его коллегам, очень не нравится, ибо истина заключается в том, что мало того, ничего нет вокруг, кроме иллюзии — так нет и того, кто эту иллюзию переживает! И вот эта потеря себя, личности пугает горемык-олигархов сильнее всего. Ибо если нет собственника, то кто будет владеть собственностью? Даже потеря всей собственности, всех активов не так уж и страшна — можно нагрести по новой, но как справится с тем, что исчезнет тот, кому все принадлежит, и кто, в случае чего, начнет свое восхождение по-новой? Определенно, здесь Пелевин говорит о том, что счастье — в его понимании — не является категорией этого мира, более того: счастье как цель и смысл противоположно всем установкам общества, ибо счастье — в интерпретации автора — есть истина, а истина миру не только не нужна, но опасна и противопоказана, ибо сам мир есть порождение Мары и все вокруг есть Майя. Поэтому мир никогда не постигнет истину, ибо победа истины означает полный крах этого мира. Вот так вот грустно, если двигаться путем Будды. Поэтому, едва прикоснувшись к истине, наши гедонисты дают такого уморительного деру, что даже становится как-то стыдно за наших олигархов — этих ползающих перед Мамоной троглодитов. Но «фаустовская» линия не единственный сюжетный нарратив «Фудзи». Видимо, следуя концепции «инь-ян», дабы мужской протагонист был уравновешен женским, Пелевин вводит одноклассницу Федора — Таню. И, надо отдать должное, она выходит у писателя куда живее весьма серенького и предсказуемого олигарха. Таня — обычная представительница прекрасной половины человечества, которая не готова мирится со своей горькой среднестатистической участью «актрисы второго плана» применительно к шекспировской формулировке «весь мир — театр, а люди в нем — актеры». Она довольно рано понимает, что единственный капитал, которым она обладает, это ее внешняя красота. Здесь Пелевин просто бесподобен: он развенчивает миф о красоте с такой поразительной легкостью и убедительностью, что только диву даешься: Постепенно она стала догадываться, что все окружающие, кроме родителей, ценят ее на самом деле только за это непонятное качество, нестойкое и изменчивое, зависящее от множества обстоятельств. Словно бы она, Таня, была монетой, номинал которой мог меняться самым причудливым образом: без кокошника она была пятаком, а в кокошнике червонцем. Или: Внутренняя красота, о которой говорила учительница, имела хождение, но спрос на нее был примерно такой же, как на елки после Нового года. И более того: он не останавливается на этом, но сталкивает протагонистку с суровой реальностью: как жить после того, как красота увяла, подобно сочному и аппетитному фрукту? Здесь на помощь приходит грибник Павел Васильевич, который и направляет ее к группе женщин (включая тех, кто ощущает себя оными лишь духовно), исповедующих, так называемый, «эзотерический феминизм», на практике оказывающийся весьма интересной версией доктрины Карлоса Кастанеды, чего сами адептки и не скрывают. Основательница движения являлась ученицей Карлоса, одной из приближенных, впоследствии разработавшей свое учение. Суть этой доктрины заключается в том, что женщины как матери могут победить смерть: вырвать нить смерти у всесильной Игуаны, чтобы затем использовать приобретенную силу в своих интересах. Прежде всего в борьбе с патриархатом. Разумеется, Таня присоединяется к тайному обществу и проходит инициацию. Думается, если бы этого не случилось, пожалуй, могли возникнуть даже сомнения в авторстве Пелевина: увы, автор предсказуем, как любой представитель сильного пола, кроме что перекаченного (-ой?) Жизель, который (-ая) и воплощает в себе образ внутренней женщины в мужском обличии (аж с четырьмя яичками и горой мышц — для усиления!). И Таня вступает на путь женщины-воина. И здесь происходит окончательная встреча героев с неизменным хэппи-эндом, в который автор вливает такое количество иронии, что остается только удивляться: как влезло-то столько? Но означает ли это, что Пелевин потешается над женщинами, стремящимися выползти/выскочить из-под власти патриархата? Мне представляется, что — нет. Об этом, кстати, свидетельствует и концовка с безоговорочной победой инь над ян. К тому же сам персонаж Тани вызывает симпатии много больше Федора. Он гораздо сильнее раскрыт и проработан, Таня как персонаж практически ощущается на тактильном уровне. Сам ее путь увлекает и завораживает. Если бы Пелевин сделал из романа две повести, то та, которая была бы про Таню, явно бы выигрывала на фоне федоровской тягомотины. Но при этом Пелевин не усердствует и в «опускании» патриархата. Не будем забывать, что к эзотерическим феминисткам Таню направляет мужчина, который, по логике вещей, является неким зеркальным отражением Демиана в функциональном плане. Он указывает путь: Ты не в лесу заблудилась, а в жизни. Лес это видимость… И на меня ты не просто так вышла. Но я уже старый, помочь тебе не смогу. А вот Жизелло сумеет, — говорит он ей. Но вот если к «современному Мефистофелю» вопросов не было никаких, то к «старому шовинисту» (по определению Жизель) — уйма: кто он, откуда, почему он помог Тане и так далее. Павел Васильевич совершенно не прописан, у него нет даже легенды, и в строгом, мастерски сделанном мире Пелевина это, признаться, это не просто глаз режет, а вырезает его до пустой впадины. Точно писатель поленился дать персонажу объем, подумал, что и так сойдет, авось и не заметят. Но как тут не заметить-то? Совершенно невозможно. И такая халатность писателю такого уровня — непростительна. Определенно. Но вернемся к нападкам на патриархат. Пелевин как бы намекает, что данная формация изжила себя. Здесь он как всегда в тренде, даже, полагаю, чуточку впереди. Он не рисует мир, где бегают разъяренные феминистки, упоенные своей победой над мужчинами. Он изображает картину, которая в будущем очень даже хорошо представляется. Просто мужчина и женщина немного поменялись ролями и все. При этом та же добыча денег остается на мужских плечах. В этом плане эзотерических феминисток патриархальная схема вполне устраивает. А если вызовет в мужчинах какое недовольство, то игуаны (так эзотерические феминистки называют себя после прохождения обряда посвящения) быстро вправят мозги, напустив специальный морок. Витор Пелевин Думается, что подобным образом ситуация обстоит и с «Фудзи» — если в целом. Начинаешь читать и понимаешь, что автор увязает в повторениях (и не только своих собственных!), как бравый исследователь в зыбучих песках. Вся эта история с Федором сильно отдает братками из «Чапаева и Пустоты» с их рассуждениями о вечном кайфе. А в Тане ощущается какой-то душок Пауло Коэльо с его культом Великой Матери. Да и пространные рассуждения Пелевина о тщете и несуществании всего сущего, иллюзии видимого мира уже порядком поднадоели: из романа в роман он крутит одну и ту же шарманку. Однако, несмотря на все это, все равно дочитываешь до конца, точно автор успешно пользуется техникой игуан: напускает на читателя морок обаяния. Ведь в любом своем тексте Пелевин остается Пелевиным: с его юмором, актуальностью, вниманием к философским, экзистенциальным вопросам. И, что самое интересное, он умудряется создать некий мираж, обнадежить, что вот этим-то романом он ставит точку в своей буддийской эпопее. Создает, кажется, только для того, что развеять этот мираж, разбить надежду своим следующим произведением, которое преданный читатель, разумеется, прочтет, подпав под его, пелевинскую, магию. Что ставит вопрос: насколько Пелевину хватит запаса энергии, чтобы наводить морок? Ведь сила игуан не бесконечна, да и Пелевин не женщина…

Источник: https://vnnews.ru/culture/69964-istoriya-doktora-fausta-rasskazannaya-viktorom-pelevinym-ili-na-skolko-khvatit-poslednemu-sily-iguan.html

Мысль, которую мало кто пока озвучил. О духовном материализме.
О том, что под видом духовных практик и реализаций идет все тот же принцип потребления.

И как относиться к монахам из "Улитки" , которые за деньги, а на что им жить, Да? -предоставляют услуги по освоению буддистких джан русским олигархам???
Или дают советы Г. Грефу????

И не была ли Таня единственной в романе, кто всему этому помешал?
Tags: Тайные виды на гору Фудзи, иное мнение, рецензии
Subscribe

  • Рецензия на НС

    Hermanarich Подробнее на livelib.ru: Виктор Олегович (тм) который раз пытается войти в ту же самую реку. Собственно, то, что простительно…

  • Рецензия на НС

    Anastasia246 Подробнее на livelib.ru: "Проблема не только с тем, куда ехать, но и с тем, что там искать" Берешь в руки книгу одного из своих…

  • ИЛК

    Татьяна Москвина, Писатель, критик, драматург Книга Виктора Пелевина «Искусство лёгких касаний» состоит из двух рассказов («Иакинф» и «Столыпин») и…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments