daosden (daosden) wrote in orden_bezdna,
daosden
daosden
orden_bezdna

Categories:

Совесть и культура

В догонку совести интеллегентов

Оригинал взят у philologist в Совесть и раскаяние в эпоху Перестройки
Из книги: Буббайер Ф. Совесть, диссидентство и реформы в Советской России. - М.: Российская политическая энциклопедия; Фонд Первого Президента России Б.Н. Ельцина, 2010.



Литературу первых лет перестройки можно назвать полем этических битв и споров. Некоторые писатели отстаивали официальный взгляд на коммунистическую этику. Здесь мы отметим неоленинистский дух пьес Михаила Шатрова. Шатровская «Диктатура совести» (1986) подвергает критике коммунизм в духе Сталина и Брежнева и проповедует революционный идеализм. Совесть, по Шатрову, неразрывно связана с ленинизмом. В самом финале пьесы один из персонажей с пафосом обращается к зрительному залу. «Пока с нами будут люди, которые, говоря ленинскими словами, ни слова не возьмут на веру, — восклицает он, — ни слова не скажут против совести, не побоятся признаться ни в какой трудности, не побоятся никакой борьбы за серьезную цель, история не будет работать вхолостую».

Не менее сильны впечатление произвел роман Анатолия Рыбакова «Дети Арбата». Впервые он был опубликован в журнале «Дружба народов» в 1986 г. Роман, написанный в 1960-е гг., повествует о жизни московской молодежи в 1934 г., во времена XVII съезда партии. «Дети Арбата» — во многом типичное соцреалистическое произведение. Центральная его тема — отношения в студенческой среде и разногласия между молодыми людьми, которые следуют генеральной линии партии, и циничными карьеристами.

Многие литераторы той поры считали, что Россия утратила духовность. Именно так чувствует себя герой рассказа «Слепой рыбак». (Виктор Астафьев, опубликовал этот рассказ в журнале «Наш современник» в 1986 г.) Герой рассказа терзается и оплакивает утрату нравственных ценностей и веры. «Кому молиться? — сетует он. — Кого просить, чтоб нас простили? Мы ведь умели и еще не разучились прощать, даже врагам нашим...».

В первые годы перестройки литература, затрагивающая вопросы духовности, не всегда обращается к православию. В 1986 и 1987 гг. на страницах «Нового мира» появились два интересных произведения. Они удачно отражали современное отношение к христианству, а именно — смесь энтузиазма и скептицизма. Герой «Плахи» (1986) Чингиза Айтматова — юноша Авдий Каллистратов. Он развивает некую современную форму христианства и жертвует жизнью, борясь со злом. Каллистратов отвергает идею трансцендентного Бога. «Вне нашего сознания Бога нет, — говорит он, — моя церковь — это я сам». Айтматов ввел в текст пространный диалог — беседу Христа с Понтием Пилатом. В фантастическом романе Тендрякова «Покушение на миражи» (издан посмертно в 1987 г.) перед читателем — группа ученых. Они исследуют роль личности в истории и в конце концов задаются вопросом: а что, если возродить какую-нибудь значительную историческую фигуру? В качестве эксперимента выбран Иисус Христос. (Во всяком случае, когда физик занес в компьютер набор данных в соответствии с представлениями о современном апостоле, машина выдала сведения о некой личности, подобной Христу.) Тендряков впервые предложил «Новому миру» свою повесть еще в 1982 г. Но, так как текст изобиловал библейскими цитатами, роману пришлось ждать смягчения советского климата. Философская мысль произведений Айтматова и Тендрякова, по-видимому, сродни «богостроителям». Луначарскому и Горькому: Бог в их понимании разительно отличается от иудейского или новозаветного. Айтматов, защищая свою «Плаху», все-таки чувствовал необходимость характеризовать себя как атеиста.

Общее ощущение, что страна переживает духовный кризис, повлекло за собой апокалиптические темы. Для примера возьмем роман Стругацких «Град обреченный». Книга была завершена в 1975 г. Убежденный коммунист студент-физик Андрей — главный герой романа — совершает путешествие в некий Град, созданный для землян Наставниками. В обычной жизни советская система вполне отвечала стремлениям и целям этого человека. Роман полон аллюзий на «Божественную комедию» Данте, а реальная жизнь, из которой явился Андрей, не раз противопоставляется Граду, в котором он теперь оказался. В действительности оба мира связаны между собой и образуют некую область духовного хаоса. Суть произведе¬ния Стругацких, среди прочего, такова: СССР — это своеобразный духовный ад. Главные герои романа Дудинцева «Белые одежды» (опубл. в 1988 г.), честные советские ученые, выступают против политизированной науки (именно такой она стала при академике Лысенко). Текст полон библейских цитат. Собственно название и эпиграф заимствованы из Откровения святого Иоанна Богослова, где сказано, что «сии, облаченные в белые одежды... пришли от великой скорби».

В перестроечный период активно переиздают писателей, некогда преданных забвению. Это еще одно убедительное доказательство: воплощение идеи коммунизма сопровождалось глубоким духовным кризисом. К примеру, повесть Владимира Зазубрина «Щепка» создавалась в послереволюционную эпоху, однако в печати появилась только в начале 1989 г. Данный текст рассматривали как произведение буржуазной литературы, повествующее о психологии и нравственности революционного поведения. Главный герой «Щепки» — глава ЧК Андрей Срубов; действие разворачивается во время гражданской войны. Зазубрин пристально изучает внутренний мир Срубова. Срубов занимается тем, что «пускает врагов в расход». Его действия описаны как откровенно деструктивные, противоречащие истинной че¬ловечности. Мать главного героя с горечью говорит о нем: «Когда-то такой близкий и понятный...А теперь вечно замкнутый в себе, вечно в маске...Чужой». Автор так пишет о работе Срубова и его соратников: «Трое стреляли, как автоматы. И глаза у них были пустые.». Все-таки нельзя сказать, что душа Срубова безучастна к происходящему. «Не все позволено. Есть границы всему. Но как не перейти ее?» — спра¬шивает себя герой.

Искусство затрагивало вопросы нравственности и религии. Важнейшее событие в этой области — фильм Абуладзе «Покаяние». Сценарий к фильму был написан в 1981-1982 гг., съемки завершились в 1984-м. В конце 1986 г. состоялась премьера, а затем ряд закрытых показов: в клубе Союза писателей, в Доме актера и в Доме кино. В 1987 г. «Покаяние» пустили в прокат. Всего было продано около трех миллионов билетов, хотя «Покаяние» — тяжелый, сложный фильм, и нередко в конце фильма публика заливалась слезами. Режиссер последовательно изучает жизнь и деяния «сталиноподобного». Религиозные и нравственно-поучительные мотивы звучат все отчетливее, по мере того как жители города, которым некогда управлял Варлам, начинают переосмыслять свое прошлое. Сын Варлама Авель — его политический преемник — бесхарактерный человек, слишком зависимый от отца (даже покойного), чтобы честно посмотреть в лицо прошлому.

Исследование вопросов нравственности и религии в художественной форме — отправная точка для философских поисков источника нравственности и религиозного чувства. Например, роман Айтматова стал поводом для дискуссии на страницах «Комсомольской правды» — популярной ежедневной газеты. Журналисты обсуждали взаи¬моотношение между культурой, нравственностью и религией. В июле 1986 г. главный атеист Союза Н. Крывелев выступил с резкой критикой «Плахи» Айтматова. По мнению критика, «отказаться от принципиального последовательного атеизма», как это делает Айтматов, «значит, отказаться от самих основ научно-материалистического мировоззрения». В декабре того же года на статью Крывелева ответил Евгений Евтушенко. Поэт выразил сожаление, что Крывелев так жестоко ошибся в оценке главного героя «Плахи», в котором много общего с самим Айтматовым. Кроме того, добавляет Евтушенко, не следует пренебрегать религиозным опытом человечества; Библия бесспорно «великий памятник культуры». Поэт сетует, что недавно в государственном издательстве вышел Коран, но не Библия. Ведь без знания Библии, убежден Евтушенко, невозможно верное прочтение классиков русской литературы. Впрочем, в статье Евтушенко не заявлено о его религиозной позиции. По мнению поэта, источник нравственности — культура. «Атеизм сам по себе не есть источник нравственности, — утверждает он. — Источник нравственности — культура. Культура человеческого поведения. Культура совести, не нуждающаяся в научных дипломах».

Важная роль в разгоравшихся все сильнее спорах о происхождении нравственности принадлежала «Новому миру». В1987 г. в журна¬ле появилась статья литератора Андрея Нуйкина. Нуйкин негативно отозвался о «доктринальном атеизме» Крывелева и Калтахчана. Люди, писал он, первым делом должны научиться взвешивать слова, дискутируя о такой материи, как религия. Сам Нуйкин стоит на атеистических позициях и утверждает, что только атеизм способен объяснить вполне земное, социальное происхождение «внутренних команд» — безусловных побуждений человека. «Атеизм», по Нуйкину, «учит человека слушать веления собственной души, собственной совести, которые есть самый чуткий индикатор нравственности». В том же году (чуть позднее) другой писатель, Арсений Гулыга в пику упомянутым авторам воздал должное религиозным институтам. Религия, по его словам, столетиями формировала моральные и нравственные нормы. Несомненно, время ее миновало. Но религиозный опыт человечества по-прежнему имеет значение.

Писатель критикует правительство, не желающее издавать Библию (даже мизерным тиражом), и рекомен¬дует читателю этические теории Лессинга, Канта и Соловьева. Гулыга утверждает существование нравственного абсолюта, лишенного, впрочем, какого бы то ни было религиозного оттенка. «Бога нет, — уверен Гулыга, — но это не значит, что все позволено... Действительно, отвергая религию, мы не должны отбрасывать идею морального абсолюта, не должны забывать о благоговении». По Гулыге, стыд, сострадание и благоговение — ключевые составляющие морали. Похожие вопросы Гулыга затрагивает в статье, посвященной Владимиру Соловьеву. Статья вышла в 1989 г. в «Литературной газете». Гулыга не углубляется в религиозные взгляды философа; он предполагает, что Соловьев воспринял и дополнил учение Канта об этике. Нравствен¬ность в стране, по Гулыге, не только продукт социально-экономических условий, но также и «господствующих релятивистских концепций этики».

Исследования природы и происхождения нравственности продолжил Абдусалам Гусейнов. В 1989 г. в «Коммунисте» вышла его статья, в которой подчеркивалось отличие морали от «морализаторства». «Истинная мораль, — пишет он, — начинается там, где кончается морализаторство». В 1990 г. философ дал интервью киевскому журналу «Язык и совесть». Гусейнов сетовал на современные этические нормы. Они излишне «академические». Между тем молодежь хочет, чтобы этика объяснила им, что такое «угрызения совести, вина, раскаяние». Этика могла бы помочь молодым людям разрешить «мо¬ральные коллизии», с которыми им неоднократно придется столкнуться в жизни.

Статья писателя и журналиста Даниила Гранина также стала поводом для широкой дискуссии на тему нравственности. Его статья «О милосердии» появилась на страницах «Литературной газеты» в марте 1987 г. и вызвала горячие споры об уровне нравственности в СССР. Гранин сожалеет, что теперь уже забыта философия военных лет — принцип добровольной, молчаливой помощи ближнему. Писатель возмущен взяточничеством, процветающим в медицине. Факт «социальной несправедливости, когда ложь, показуха, корысть действовали безнаказанно». Гранин объясняет советской вседозволенностью. К тому же есть еще одна, «специфическая», причина — период репрессий и коллективизации, когда люда попросту разучились помогать соседям. Гранин делает ударение на словосочетаниях «сестра милосердия» и «брат милосердия». Их, убежден писатель, необходимо внести в словарь. Приведя в качестве примера несколько пушкинских повестей, Гранин призывает современных литераторов к изображению страданий и горестей — ведь они выпали на долю стольких людей!

Историкам тоже не удалось избежать вопросов нравственности. В данном случае полем битвы стало, конечно, прошлое России и настоящее СССР. Вновь и вновь обсуждали личность Ивана Грозного; спорили об этике и предназначении историка. В 1987 г. журнал «Знание — сила» опубликовал статью Виктора Кобрина (специалиста по истории XVI в.). Советские историки, пишет Кобрин, имели обыкновение оправдывать жестокость Грозного необходимостью консоли¬дировать государство. Сам Кобрин критикует бесчеловечные методы Ивана IV. Последовательные и мягкие реформы, по его мнению, были бы эффективней для Руси XVI в. Кроме того, как полагает Кобрин, историк не должен чураться этических оценок. Иначе он неизбежно подтвердит жестокую философию, гласящую, что цель оправдывает средства. В этой последней фразе Кобрина речь явно идет не только о правлении Ивана Грозного, но и о советском периоде российской истории.

Моральный подход к истории был характерен также для историка Дмитрия Волкогонова. В 1989 г. Волкогонов издал биографию Сталина, вызвавшую широкий интерес. Могущество советской власти, по Волкогонову, — это конструкция, выстроенная сплошной ложью. «Ведь ложь повторенная много раз, — замечает историк, может вы¬глядеть истиной». Теме «совести» Волкогонов уделяет не меньше внимания: «...Лозунг "единство", часто понимаемый формально, — пишет он, — глушил голос интеллектуальной совести тех большевиков... которые вдумчиво и осмысленно следовали заветам Ильича... Можно даже сказать, что ее, совести, шанс не был использован. ... Шанс совести, пусть даже последний, фактически никто в руководстве ЦК даже не пытался использовать. ...Люди с совестью тогда не могли уцелеть в "органах"... Великий народ позволил загнать совесть в резервацию».

В большинстве своем дебаты о духовности и морали в СССР разгорались внутри страны. Очаги споров вспыхивали в среде «системных» инакомыслящих. Трудно переоценить смелость некоторых заявлений. В журнале «Референдум» (выпуск за 1987 г.) один из авторов заметил: если бы диссиденты прошлых лет говорили вслух то, что они произносят сейчас, то непременно оказались бы в тюрьме. Так или иначе, интеллектуальная революция шла полным ходом. Многие книги, прежде считавшиеся антисоветскими, наконец-то попали в руки читателя. В их числе назовем «Факультет ненужных вещей» Домбровского (вышел в «Новом мире». 1988. № 8-11); роман Гроссмана «Жизнь и судьба» (в журнале «Октябрь». 1988. № 1-4) и повесть «Все течет» («Октябрь». 1989. № 6); а также «Доктора Живаго» Пастернака (в «Новом мире». 1988. № 1-4). Некоторые разногласия вызвала публикация романов и повестей Солженицына. В октябре 1988 г. в «Новом мире» было заявлено о близком издании серии произведений Солженицына (предположительно, с 1989 г.). Однако через месяц Вадим Медведев заявил, что труды Солженицына опубликованы не будут. По этой причине редколлегия изменила планы журнала на следующий год. В итоге очерк Солженицына «Жить не по лжи» вышел в журнале «Двадцатый век и мир» (1989. № 2), «Матренин двор» читатели увидели на страницах «Огонька» (1989. № 23 и 24), а «Архипелаг ГУЛаг» — в виде обещанной серии — появился в «Новом мире» (начиная с августа 1989 г.). Произведения Солженицына, надо заметить, не вызвали ожидаемых дискуссий. Интеллигенция к тому времени уже успела прочесть Солженицына — или в «самиздате», или в «тамиздате».

Благодаря массовым публикациям ранее запрещенных авторов официальная культура СССР поглотила и впитала в себя интеллектуальное наследие диссидентов. Теперь эти книги были прочитаны, и как следствие читатели стали переценивать не только сталинскую эпоху, но вообще революционную традицию. В этом смысле гласность восприняли как идею, исходящую как раз от инакомыслящих. Движущей силой изменений стала отнюдь не партийная верхушка: интеллигенция и просто просвещенные люди, ознакомившиеся с диссидентским инакомыслием через «самиздат», сделали идеи диссидентов «духом эпохи». Так думает Орлов. Мемуарист убежден, что после долгих лет тайного обсуждения мыслей Сахарова и Солженицына советские граждане наконец-то покинули «пропахнувшую самиздатом кухню» и сами преступили границы гласности, которая представляла собой развитие вполне «диссидентской» концепции. Свобода самовыражения как неотъемлемое право человека (именно так ее понимали на Западе) стала ключевой доктриной того времени. По словам Орлова, гласность создал народ. Не забудем, что диссидентские идеи повлияли и на самих реформаторов. Горбачев позаимствовал у диссидентов слово «гласность». Существует ли более веское доказательство? Вообще, диссиденты оставили после себя «свод рукописей и образец личного героизма», вдохновив тем самым реформаторов горбачевской поры.

Итак, никто не одобрил нравственные идеалы интеллигенции, поддержавшей реформы. У консерваторов, взгляды которых резко отличались от этих идеалов, был мощный, укрепленный «лагерь». В 1988г. Валентин Распутин писал, что хоть правда и зависит от нравственности, правда и нравственность — это разные вещи. Консерваторов беспокоило то обстоятельство, что пропаганда откровенной правдивости и покаяния повредит интересам государства и нации. Оппозицию горбачевским реформам составили три консервативно настроенные группы: неосталинисты, национал-большевики и националисты-консерваторы. В 1987 г. эти объединения слились в некое подобие альянса. Выступая на страницах журналов и газет — таких, как «Советская Россия», еженедельник «Литературная Россия», а также ежемесячно выходящие журналы «Наш современник», «Москва» и «Молодая гвардия», — оппозиционеры представляли собой серьезного противника перестройки.

Неосталинистский взгляд на прошлое убедительно сформулирован Ниной Андреевой. Ее статья «Не могу поступиться принципами» появилась в «Советской России» в 1988 г. Статья, вероятно, была частью кампании против перестройки, начатой в те годы Лигачевым. Нина Андреева призывает к возрождению и укреплению «классового мировоззрения». Современное восприятие сталинской эпохи, утверждает она, слишком одностороннее. «Леволиберальный дилетантский социализм» жертвует пролетарским коллективом в угоду «личным ценностям» индивида и подменяет социальные и политические критерии субститутом «схоластических этических категорий». Национал-большевики — к ним себя причислял писатель Юрий Бондарев — также были недовольны сгущением темных красок советской истории. Выступая на XIX съезде народных депутатов, Бондарев заявил, что его беспокоят нигилистические и экстремистские тенденции, показавшие свое лицо в ходе перестройки.

Национализм консерваторов не был однородным. Характерный пример — Валентин Распутин. Писатель никогда не состоял в партии, более того, он всячески критиковал советский режим, разрушивший традиционную русскую культуру. Приток западных ценностей также не оставлял его равнодушным. В 1988 г. Распутин дал интервью, во¬шедшее затем в сборник «Если по совести». По словам Распутина, юноша, который знает Глинку, Мусорского и Чайковского и читает Пушкина, Достоевского и Толстого, никогда не смог бы ограничить себя рок-музыкой. «Словом, сердца, не занятые нами, — добавляет писатель, — не мешкая, займет наш враг»2. На Съезде народных депутатов в 1989 г. Распутин заявил, что процесс перестройки, к со¬жалению, попутно разрушает традиционную нравственность. «Идет открытая пропаганда секса, насилия, освобождения от всяких нравственных норм», — замечает он.

Хотя литература находилась в эпоху гласности на передовой, ее влияние на умы уступало воздействию СМИ и возникавших новых политических партий. Литература утратила притягательное обаяние «запретного плода». Сама история советской литературы превратилась в предмет споров и разногласий. Был поднят вопрос, какие писатели несут ответственность за создание картин социальной утопии. Однажды в «Литературной газете» даже появилась статья, всерьез затронувшая вопрос о том, не несет ли сама литература ответственность за кровь, пролитую в XX в.? Призыв к покаянию — в каком-то смысле суливший исцеление нации, которая начнет говорить правду, — стал яблоком раздора между либералами и консерваторами. И те и другие искали виновных в преступлениях прошлого.

В эпоху гласности значение слова «совесть» было широким. Граждане СССР привносили в основное значение собственные представления о нравственности. В этом слове они воплощали стремление к духовному обновлению. В 1986 г. в «Комсомольской правде» Евтушенко сформулировал идею «культуры совести». В те годы в воздухе витала идея создания «культуры совести» (при этом «совесть» понимали как уважение к человеческой жизни). Именно «культура совести», по мнению большинства образованных людей, и была высокой культурой. Мысль о том, что искусство служит этическим целям, столь близкая русской литературной традиции, в перестроечный период вновь стала востребованной и популярной. Климов, например, провозгласил «мессианскую концепцию» перестройки и гласности. Кинематограф, уверял режиссер, поможет возродить нравственность и справедливость. Кроме того, мир должен сделать шаг назад, опасаясь «нравственного падения и духовной пустоты». Перестройка, по Климову, способна «улучшить нравственную и духовную атмосферу во всем мире».

Центральной фигурой в реформировании советской культуры и утверждении новых этических основ стал Дмитрий Лихачев. Высокая должность Лихачева, возглавлявшего Советский фонд культуры, и звание академика делали его фигуру фокусом этих культурных и этических устремлений. Добавим также, что Лихачев хотя и поддерживал реформы, но никогда не представлял угрозы режиму. В некоторых сочинениях Лихачева, изданных до перестройки, содержатся безобидные цитаты из Ленина: очевидно, это свидетельсвует о приятии советского издательского ритуала. Впрочем, даже в эпоху перестройки Лихачев продолжал цитировать Ленина, таким образом обосновывая требования ослабления цензуры и открытия культурного наследия России.

Лихачев полагал, что культура и нравственность тесно связаны. В 1979 г., объясняя, что такое «экология культуры», он сказал, что существуют два вида экологии: «экология биологическая и экология культурная или нравственная». Впрочем, добавил он, нет четко¬го разделения между двумя этими экологиями — его нет, точно так же, как нет разделения между природой и культурой4. Еще раз Лихачев заостряет внимание на «двух экологиях» в «Письмах о добром и прекрасном» (1985). Область культуры, пишет ученый, крайне важ¬на для нравственной и духовной жизни человека.

Общедоступные культурные ценности — великие ценности, убежден Лихачев; рассматривая улицы, скверы, каналы, дома и парки, люди вспоминают прошлое и таким образом несут ответственность за своих предков и перед своими потомками. В 1988 г. в интервью корреспонденту «Литературной газеты» Лихачев заявил, что технические знания — всего лишь средства достижения цели, а сама культура призвана развивать и совершенствовать человечество. Под культурой Лихачев, очевидно, понимал высшие культурные достижения; он приветствовал идею создания Министерства культуры и был против идеи самофинансирования культуры. В культурной сфере, по Лихачеву, не должно быть никакого свободного рынка. По словам ученого, Фонд культуры, который он возглавлял, постепенно выработал модель культурной жизни для небольших городов и деревень. Несколько раньше, в январе 1987 г., Лихачев опубликовал в «Литературной газете» статью под названием «Тревоги совести». Задачи высокой культуры, писал ученый, подразумевают «нравственное и этическое содержание»; литература, по мнению Лихачева, есть «совесть общества».

В статье «Тревоги совести» Лихачев сетует на «нравственный дальтонизм». Люди, сожалеет ученый, перестали различать добро и зло. Лихачева огорчают мелкие бесчестные поступки, как то: забывчивость, когда нужно вернуть книгу владельцу, или очень распространенное явление — нежелание оплатить проезд в трамвае. «Недаром же говорится, — напоминает ученый, — верен в малом — верен и в большом». Отсутствие в людях сознательности, по словам Лихачева, может причинить материальный ущерб экономике. Сам он в последние годы наблюдает в обществе «дефицит гражданской совести». Многие умозаключения Лихачева вполне отвечали горбачевским реформам. Его статью можно назвать дневником той эпохи. Лихачев призывал к открытому обществу, критиковал ложь, судебный про¬извол и анонимные доносы. Сатирическая литература, по Лихачеву, благотворна для общества. Он приветствовал публикации произведе¬ний Ахматовой, Булгакова, Платонова и Зощенко.

По мнению Лихачева, ориентиром для русской интеллигенции могли бы стать первые годы перестройки. Литературовед ратует одновременно за патриотизм и нравственный универсализм. Он поддерживает советский строй при условии, что партия пойдет по пути реформ. В 1986 г. Лихачев праздновал свое восьмидесятилетие. Пресса с энтузиазмом освещала это событие. В «Литературной газете» вышла статья, посвященная биографии метра. Авторы писали, что в СССР, где так мало нравственных, принципиальных людей, Лихачев — это пример интеллигентности, которая сочетается в нем с «бескорыстием и благородной доступностью». Беседует ли он с людьми, занят ли он работой или просто живет обычной жизнью — в нем нет «ни капли тщеславия, своекорыстия, ни тени самоуспокоенности». Все это — его «природные, органические качества; они родились из самых недр культуры, из той живой души, которая вырастила достойнейших представителей русской интеллигенции, из поколения в поколение передававших великие традиции демократии, чести и совестливости».

Другая видная фигура того времени, ставшая примером для ин¬теллигенции, — философ Мераб Мамардашвили. В большей степени актер, чем писатель, Мамардашвили отличался умением воздействовать на аудиторию. На основе аудиозаписей его лекций уже после смерти философа была издана книга его трудов. Один из слушателей как-то заметил, что лекции Мамардашвили о Декарте (он читал их в Москве в 1981 г.) ознаменовали «рождение в СССР профессиональной философской мысли». В философских размышлениях Мамардашвили красной нитью проходит тема веры: философ допускает возможность син¬теза Бога и рационалистической Вселенной.

Для многих образованных людей Мамардашвили стал идеалом — образцом интеллектуального целомудрия. Когда в 1990 г. он умер, Нелли Мортошилова, сотрудник Института философии, сказала, что сотни тысяч людей считали его «аристократом духа, Философом, Мудрецом», хотя при советском режиме почти все забыли, насколько важна истинная философия для духа, культуры и совести человека. В «Moscow News» вышла серия статей, посвященных философу. Секретарь Мамардашвили Юрий Сенокосов утверждал, что философ видел мир словно в «ослепительном свете добра и зла». Мамардашвили был человеком, «абсолютно чувствовавшим личную вину и в то же время ответственность». Социолог Борис Грушин восхищался Мерабом Мамардашвили, так как тот, по его словам, не желал приспосабливаться к советской жизни и впитывать ее зло. Подобно Андрею Сахарову, философ сумел сохранить себя «нетронутым», чуждым внешнему воздействию. Он открыто демонстрировал нонконфор¬мизм и зарекомендовал себя личностью, которая выше «внешних обстоятельств». Карякин отозвался о философе как о человеке, верном своей совести. Мамардашвили, пишет Карякин, «[отказывался] идти на любые компромиссы со своей философской совестью в угоду политике». Мыслитель сохранил в душе «органичное сочетание культуры мысли и культуры совести»; он, по мнению Карякина, был одним из тех людей, которые «спасают честь, достоинство и совесть своего грешного поколения».

Как иконографический образ, фигура Мамардашвили была обращена к более либеральной и философски ориентированной среде, чем фигура Лихачева. Добавим, что нравственные качества, которые были особенно по душе его поклонникам, перекликались с диссидентской этикой. Мамардашвили вызывал восхищение в первую оче¬редь открытым нежеланием поступиться своими принципами. В более широком смысле статьи об умершем философе, полные похвал и восторга, выражали томление русской интеллигенции по этическому идеалу. Кроме того, в умах людей крепла идея внутренней чистоты индивидуума и личной добродетели.

Интерес к совести в период перестройки вышел за пределы теоретических прений. Конец 1980-х — время духовных исканий. Сотрудник журнала «Поиски» историк Михаил Гефтер («полудиссидент») писал, что лучшие люди эпохи не ладят со своей совестью из-за груза прошлого. В 1988 г. в одном из очерков, посвященных эпохе 1980-х Гефтер утверждал: «Совесть ведь великая загадка — как пришла она к человеку и чем удержалась, чем держится, невзирая на все?». «Чистая совесть есть изобретение дьявола», — повторяет Гефтер вслед за Альбертом Швейцером. По мнению историка, лучшие люди современности живут, испытывая нравственные муки. «Я знал и в юности, и позже людей, — пишет он, — не совершавших ни одной даже мелкой подлости, но которые сегодня отказались бы считать себя невиновными по самому большому земному счету».

За призывами к правде и покаянию, замечает Даниил Гранин, скрывается склонность к экстремизму. В одном из интервью в 1987 г. он заявил: «Жизнь по правде требует ежедневного мужества, постоянной работы совести». Ему доводилось работать с «осатанелыми фанатиками правды», — признается писатель, — и это было нелегко. «Обыкновенная человеческая жизнь, — признает Гранин, — не может быть жесткой в требовании абсолютной правды». Речи Гранина вызвали недовольство читателей, полагавших, что жизненные компромиссы недопустимы. «Правда есть правда, — писал один из них. — Чем она беспощаднее, тем лучше. Хватит компромиссов с правдой, нахлебались мы полуправдой, мы разочарованы в Вашей позиции, что это за нравственность — соглашательство». Мы уже знаем, как Гранин отзывался об «экстремистах правды».

Чаще всего люди волновались из-за самих себя. Должны они публично восставать против режима или нет? Павел Судоплатов — при Сталине он был одним из глав разведслужбы, — вспоминает, как из-за искренней преданности Советскому Союзу он «закрывал глаза» на все жестокости и всему находил оправдания под предлогом коренных перемен: ведь страна из государства второго плана превращается в сверхдержаву. Давид Самойлов обратил внимание на то, насколько ленивой бывает совесть. В 1989 г. Самойлов написал стихотворение, в котором явно слышится аллюзия на «Silentium!» Тютчева. Вот эти строки: «Покаяньям публичным не верится. / Лучше бы промолчать утаить... / «Нынче нужно с собою по строгости / Говорить, а не так, как тогда — / Помнишь? — при отупении совести». / Ой, какая слу¬чилась беда!».

Олег Богомолов, директор Московского института международных экономических и политических исследований, пришел к выводу, что вся его прошлая жизнь — самообман. В 1990 г. он писал, что все прошлые десятилетия «не раз с коллегами-единомышленниками задавался вопросом, что честнее: продлевать политическую жизнь бесславным лидерам, вставляя в произносимые ими речи здравые мысли, позволяющие хоть на шаг отступить от мертвых догм, или же отказаться от всякого участия в этом?». К сожалению, признается Богомолов, они избрали первое, убедив себя, что их академические замечания заставят лидеров партии предпринять некие прогрес¬сивные меры. «Самое большое, на что я с некоторыми коллегами оказывался способным, — это, следуя призыву А. И. Солженицына, не участвовать во лжи. Да и то, боюсь, что не всегда», — пишет Богомолов. Но даже это не придало им решимости. Богомолов сожалеет, что его современникам не хватило тогда мужества Сахарова: «Надо было открыто протестовать против обмана, неправды, насилия». «Но все же — добавляет он, — главный корень зла — малодушие, рабская покорность судьбе. ...Покаяние необходимо не во имя нака¬зания, как ритуал, а для самоочищения, чтобы все мы наконец про¬снулись душой».

Формы покаяния были разные: каялись индивидуально и публично. Осенью 1991 г. философ Юрий Замочкин умирал от рака. Он вы¬разил сожаление, что много лет назад в Академии наук подписался под коллективным письмом против Сахарова. «Сейчас я понял, я был не прав, — сказал он, — я должен покаяться. И вот я каюсь». В 1992 г. Наталья Солженицына посетила редакцию «Литературной газеты». Тогда одна сотрудница, назвав целый список имен, «попросила прощения» у Солженицына за все, что эти люди о нем когда-либо писали. На конференции в Швейцарии богослов Владимир Зелинский публично принес извинения Польше, Чехословакии и другим странам Восточной Европы. Он признал зло, ужас, страдания и ложь — все, что претерпели эти страны по вине его родины. Хотя, впрочем, заявление Зелинского — явление нетипичное. Акты покаяния от лица всей нации повлекли за собой трудноразрешимый вопрос: кто повинен в преступлениях советской эпохи? СССР или Россия?

Некоторые люди без сомнения испытывали внутреннюю неловкость еще до перестройки. Им гласность позволила во всеуслышание заявить о своих чувствах. Для других публичные обсуждения стали своеобразным толчком: люди начали задавать сами себе жизненно важные вопросы, о которых прежде не задумывались. Но не будем забывать, что покаяние стало модной темой перестроечного периода. В конце 1980 — начале 1990-х гг. повсеместно распространилось убеждение: человек, который сделал когда-то карьеру в бюрократическом аппарате или КГБ, — это безнравственная личность, всегда готовая к компромиссам. Учитывая все вышесказанное, можно утверждать, что в ряде случаев сожаления об ошибках прошлого произносились «от всего сердца», однако некоторые кающиеся словно исполняли определенный ритуал: они просто хотели соответствовать сложившимся обстоятельствам.
Tags: гламур и дискурс
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments