Aстра (astidora) wrote in orden_bezdna,
Aстра
astidora
orden_bezdna

Category:

Постмодернисткий апокалипсис Виктора Пелевина. Часть 2

Все это довольно радикально и изобретательно по содержанию, но по форме довольно привычно для тех, кто знаком с постмодернистской литературой. Я хочу остановиться на четырех важных в данном контексте моментах.

1

Как и для Набокова, для Пелевина «конец света» — это способ осознать и выразить воображаемый характер литературы, одновременно преодолевая его, заставляя текст постоянно обличать себя как галлюцинацию. Если для Набокова настоящей причиной использования этого образа было ностальгическое чувство утраты и вера в трансцендентность сознания, то для Пелевина речь в основном идет о том, до какой степени современная реальность субъективно и символически сконструирована государством и СМИ, сконструирована не просто как «симулякр», но в самом своем бытии. Итак, современная повседневная реальность структурирована как искусство, которое превращает эту реальность в предмет приятной и забавной литературы, при этом ставя ее на грань исчезновения. Даже если такая реальность и не является на деле плодом тайного заговора — а Пелевин делает это ясным, показывая гротескность подобных теорий, — она структурирована так, как будто является результатом чьего-то сговора. Автором движет понимание того, до каких пределов наш мир является объектом рационального планирования, рационалистической рефлексии, оставаясь в то же время крайне эстетизированным, бомбардируя субъекта воображаемыми или мифическими нарративами и образами. Это можно рассматривать как постмодернистское размышление о массовой культуре и классической рациональности (будь то советское планирование или западная технократия), которые сегодня работают сообща: пелевинские герои — модернистские субъекты в мире культурной индустрии, против которой они поднимают бунт.

Рациональность и искусство в своем единстве и противоречии порождают чувство дереализации и десубъективации, которое исследуется эстетикой киберпанка вообще и Пелевиным в частности.
Пелевин отличается здесь от прочих, поскольку российское общество, к которому он принадлежит, гораздо удобнее для конструирования, чем другие, вследствие недавней революции, ослабившей чувство реальности и развязавшей воображение, но в то же время поднявшей ставки на крайне рациональное стратегическое поведение. А также вследствие подражательной позиции этого общества по отношению к западным политическим моделям. Все это вместе привело к магической уверенности в силе СМИ, которая стала самовыполняющейся. Достаточно посмотреть на нынешнюю не-войну в Украине, которая стала возможной благодаря созданию воображаемого мира российским телевидением (ср. Pomerantsev 2014). Пелевин предвидел такого рода спецоперации и повлиял на них. Здесь также кроется причина того, почему его письмо так защищает и оберегает читателя. Катастрофа представлена как «конец света» в том утешительном смысле, что этот мир никогда и не был реален, что универсум романа, с его подчас хтонически отвратительными образами, — это только литература, только вымысел. То же самое можно сказать о повсеместных террористических сюжетах в новых медиа. И отсюда также следует важность Поршнева для Пелевина: этот мыслитель, как и намного позже него Паоло Вирно (Virno 2013), рассматривал язык и в связи с опасностью господства, и как средство защиты от этого господства. Откровение апокалипсиса в литературе работает как «нет», ослабляющее силу литературного языка.

С политической точки зрения Пелевин едва ли может быть назван «прогрессивным» писателем. Вслед за доброй частью постмодернистской литературы он обесценивает все существующие политические подходы разом и усиливает чувство морального релятивизма через универсальное подозрение (ср. работы С. Жижека (Žižek 1991) и Ф. Джеймисона (Jameson 1991), которые среди прочего подчеркивали апокалиптическую риторику постмодернизма). Это убедительная пародия на патриотический популизм, западный либерализм, прозападную революционность, которая в то же время возвышает их значение, создавая мистическую всемирную теорию заговора. Однако, будучи буддистом, а значит, отказываясь помышлять о земной альтернативе злому миру, Пелевин в то же время не циничен. У него есть постоянная тема символического сопротивления, которое приводит к учреждению свободной субъективности. Роман «S.N.U.F.F.» даже заканчивается анархистским революционным исходом под руководством секс-куклы, которая постепенно овладела критическим сознанием лучше людей (Пелевин 2014b). Соперничающие галлюцинаторные миры могут рухнуть, но сопротивление им возводит субъективность на эпический уровень. Мир — лишь произведение искусства, но он тем не менее произведение Искусства.


2

Наряду с образами конца и пустоты, где мир растворяется, превращаясь в театральное представление (в «Чапаеве и Пустоте» Пелевин прямо цитирует эту тему «Балаганчик» Блока) или в колоду карт, у Пелевина появляется фигура творца мира — демиурга, который одновременно является и героем книги, и ее мнимым автором. Пелевин постоянно возвышает такие образы, что до некоторой степени напоминает «Бледный огонь» Набокова. В то же время здесь есть ирония, напоминающая Набокова, но еще сильнее — Платонова, чья игра с «Достоевским» не отличается от использования Пелевиным имен «Чапаев» и «Толстой» для героев остросюжетного жанра (и вообще того, как он применяет означающие массовой культуры, именуя и переименовывая героев своих романов). Субъект в такого рода апокалиптической литературе — отсутствующая, но алчно взыскуемая функция, и любой стремится занять его место. Салли Далтон-Браун (Dalton-Brown 2014) отмечает роль рефлексивных образов в прозе Пелевина и видит постмодернистское «бессилие» автора в том, что его же герои начинают уходить из–под его контроля и сам он деградирует до уровня персонажа. Но разве не действует здесь и иной процесс, с помощью которого автор, ранее невидимый, воплощается и удваивается (как в романе Пелевина «t»)? В таких случаях налицо двойная роль персонажа — так, Татарский в «Generation “П”» пишет сценарии для телевидения и становится их главным героем. Здесь сильная схема, ловушка для ума зрителя, напоминающая нам о теории Фрейда о вожде массы: он занимает для ее членов и позицию ролевой модели (= субъекта), и позицию любовного объекта.

У Пелевина Чапаев, идеализированный герой советской военной мифологии, превращается в грандиозного теолога и гуру, одновременно комичного и художественно убедительного. Таким образом буквализуется крипто-теологическое содержание советской культуры. То же самое, но более комически, происходит с Котовским и Львом Толстым. Это не трансцендентные роману личности, но персонажи романа, и Пелевин подчеркивает, что с объективной (буддистской) точки зрения личностей вообще не существует: «не “я мыслю”, но мыслю “я”». «Живой Бог» в «Generation “П”» — это лишь самый популярный образ, а не всемогущий господин. Но эта ирония лишь усиливает сублимацию. В отличие от классического гения, такой постмодернистский автор/герой играет и демонстрирует публичную роль. И здесь есть ясный политический смысл: даже до того, как текущий российский политический режим начал проявлять черты персоналистской автократии, Пелевин уже подчеркивал роль мессианской личности в мире, который так сильно страдает от апокалиптической тревоги, т. е. тревоги де-реализации и де-субстанциализации мира. Речь не о боге, но, скорее, о герое: сравните российского президента Владимира Путина, чья действительная легитимность покоится не столько на искренней вере в портрет, созданный телевизионной пропагандой, сколько на уважении к пиарщику высшего класса, которому удается организовать столь яркую и долгую пропагандистскую кампанию, одновременно проецируя свой собственный образ в качестве главного героя этого фильма (как пелевинский пиарщик и живой бог Вавилен Татарский из романа «Generation “П”»).

3

В гностическом ключе перед разрушением мира его существование приписывается Богу, но налицо также симметричная задача убийства Бога или хотя бы наказания его за творение этого мира. Тут не только идолопоклонство перед авторами, но и борьба с идолами, насилие в отношении авторской фигуры. Здесь сценарий апокалипсиса или по крайней мере сценарий катастрофы прописывают не только уничтожение однажды созданного мира, но и антиконструкцию, позволяющую такое уничтожение. Автору нужно изобрести такое зло, которое не могло бы существовать внутри системы и заставило бы ее самоуничтожиться: в «Чапаеве и Пустоте» сначала происходит прямая аннигиляция мира пальцем Будды. Но потом, когда Петр обнаруживает, что мир, в котором он живет, придуман Котовским, а он даже не может убить его, он сочиняет оскорбительное стихотворение о прокалывании ручкой лысого черепа Котовского. И в итоге это, видимо, срабатывает, так как окружающий мир действительно растворяется. За «Чапаевым и Пустотой» у Пелевина следуют «македонские» пытки французских граждан как средство восстановить геополитический баланс духа и материи, противоракетные таблицы Скотенкова, богоборческая пытка людей «злыми птицами» — все это ужасные конкретные антифантазии, напоминающие лакановское понятие «реального» (и то, как его использует Жижек).

Строго говоря, эти конструкции не являются «концами света», но они явно соотнесены с апокалиптическими образами Пелевина. С философской точки зрения логика ясна: недостаточно просто отвергнуть, обесценить или отрицать мир, чтобы он растворился. Особенно если это сконструированный мир, а таким, как убежден Пелевин, является любой мир. Недостаточно «деконструировать», нужно атаковать автора антиконструкцией: противоположная сила является средством усиления негативного суждения, которое в противном случае осталось бы лишь теоретической схолией. В кантианских терминах, nihil privativum необходимо для осуществления nihil negativum. Это важный теоретический момент в контексте чисто постмодернистских или деконструктивистских интерпретаций Пелевина, таких как у Липовецкого (2008), который рассматривает его творчество как образец децентрирования, «итерации» и «паралогического» смешивания противоположностей без какой-либо иерархии или развязки. На самом деле, чтобы произвести такого рода мир абстрактной негативности, в какой-то момент необходима конкретная негативность определенного отрицания, и Пелевин всегда включает такое отрицание в ключевые моменты. Ему нужно разрушить центрированный мир, чтобы произвести децентрированный, и литература — это живое богоборческое оружие, как те герои «Любви к трем цукербринам», с помощью которых «злые птицы» стреляют в Бога. В структурном плане я, вопреки Липовецкому, считаю, что зрелые тексты Пелевина далеки от паралогии или паратаксиса: они всегда структурированы в классическом духе как два (иногда больше) параллельных смысловых мира. Конечно, герои-оборотни свободно перемещаются между ними и действие спотыкается в сериях иллюзорных трансгрессий, но, в конце концов, романы всегда делают возможным драматическое противостояние этим мирам, которое зачастую заканчивается апокалиптическим крушением.

Среди современников Пелевин своей поэтикой противоположных ходов напоминает Ларса фон Триера, который тоже любит по-своему строить невыносимые искусственные образы, чтобы шокировать зрителя и порадовать злого Бога. Розалинд Галт в блестящем анализе «Меланхолии» (2010) фон Триера называет это «троллингом» зрителя и объясняет его садомазохистским контрактом между зрителем и режиссером (Galt 2015). Пелевин менее жесток к читателю: он пытается представить тот же механизм более беспристрастно, на отдалении.

4

У Пелевина предмет апокалипсиса — это, выражаясь языком Гегеля, не только субъект, но и субстанция. Писатель обильно демонстрирует роль энергетически активных жидких субстанций в описываемых фантастических мирах, например нефть (он называет ее «дерьмом мертвых динозавров») или баблос (мистический напиток, сочетающий гипнотическое наслаждение и наслаждение денег). В мире, где дефицит реальности сочетается с передозировкой образами, эти субстанции обладают массой магических способов как для восстановления реальности, так и в конечном счете для ее разрушения. И этих субстанций всегда недостает.

Если говорить о России, то здесь налицо нехватка реальности и нехватка материи, связанная с революционной девальвацией советского прошлого.
В «Чапаеве и Пустоте» главный герой Пелевина сходит с ума в 1919-м и приходит в себя в 1992-м — период между двумя датами в романе опущен. Это именно та пустота провалившейся истории, на которую намекает название. Описанное в романе действие «в абсолютной пустоте» — это также искусство жить в исторической пустоте, которую литературное творчество Пелевина парадоксальным образом пытается заполнить материей. Пулемет, предназначенный для разрушения всего мира с помощью пальца Будды, не случайно сделан из глины, парадигматического сырьевого материала. Нефть, возникающая как главный материал в «Священной книге оборотня» и в «Македонской критике французской мысли», — это субстанция, добытая из далекого прошлого, которой мы питаемся и которой заполняем дыры в кратковременной памяти.

Как это ни странно, природа играет значительную роль в киберпанк-мирах Пелевина. Он любит описывать пейзажи и идеализирует природу, например, в «Любви к трем цукербринам», где зеленые растения появляются в самом конце как здоровая сила, преобладающая над виртуальной реальностью. Быть может, именно этот естественный мир наиболее уязвим перед лицом материального разрушения, порожденного апокалиптическими силами. Следуя старой русской традиции, связанной с Николаем Федоровым и его идеей о материальном воскрешении, Пелевин описывает материалистический апокалипсис в мире, который либо сведен к чистой материи на грани исчезновения, либо, напротив, держится за свою материю как за средство заполнить пустоту, образовавшуюся после символического истребления. Материя предстает как хрупкий субстрат этого мира, и в то же время как мрачный инструмент его разрушения.

Таким образом, Пелевин не просто описывает разрушающийся мир чистых образов и означающих хаос, который пришел на смену квазитеологической советской системе координат. Он описывает постреволюционный и перманентно революционный мир, где все должно быть перестроено и передумано: этот мир аналогичен модернистскому искусству, в котором все сверху донизу настолько сконструировано, что оно рискует потерять свою субстанциальность. То, что так просто разрушить, должно было быть создано искусственно. Субъект и субстанция, которые постоянно теряются в этом мире, не только вследствие растущего отчуждения человека, но также из–за стремительного неоднородного развития, возвращаются у Пелевина как возвышенные имена и образы героев-творцов и фетишизированных денег. Апокалипсис обусловлен не только меланхолическим отступлением великих ценностей, но и активным символическим восстанием героев против мира, который оказывается всего лишь миром, и против его господ. Конструктивистская, картезианская, буддистская, богоборческая, материалистическая, мистическая apocalyptica. Проза профанации, поэзия отрицания, риторика разоблачения.
Библиография

Бердяев, Николай (1990). «Русская идея». В кн.: О России и русской философской культуре. Философы русского послеоктябрьского зарубежья, с. 42–271. М.: Наука.

Блок, Александр (2014). «Балаганчик». В кн.: Блок, Александр, Полное собрание сочинений и писем, в 20 тт., т. 6.1, с. 5–22. М.: Наука.

Бродский, Иосиф (2001). «Меньше единицы». В кн.: Сочинения Иосифа Бродского, в 7 тт., т. 5. СПб.: Пушкинский фонд.

Вирилио, Поль (2002). Информационная бомба. М.: Гнозис; Прагматика культуры.

Гете, Иоганн (1976). «Из моей жизни. Поэзия и правда». В кн.: Гете, Иоганн, Собрание сочинений, в 10 тт., т. 3. М.: Художественная литература.

Кандинский, Василий (1989). О духовном в искусстве. Л.: Фонд «Ленинградская галерея».

Лаку-Лабарт, Филипп (2015). Поэзия как опыт. М.: Три квадрата.

Липовецкий, Марк (1997). Русский постмодернизм. Очерки исторической поэтики. Екатеринбург: УГПУ.

Липовецкий, Марк (2008). Паралогии: трансформации (пост)модернистского дискурса в русской культуре 1990–2000-х годов. М.: Новое литературное обозрение.

Лукач, Георг (2003). История и классовое сознание. Исследования по марксистской диалектике. М.: Логос-Альтера.

Магун, Артемий (2010). «Отрицательная революция Андрея Платонова». Новое литературное обозрение 106: 65–95.

Набоков, Владимир (2002). «Приглашение на казнь». В кн.: Набоков, Владимир, Русский период. Собрание сочинений, в 5 тт., т. 4, с. 44–187. СПб.: Симпозиум.

Набоков, Владимир (2004a). «Бледное пламя». В кн.: Набоков, Владимир, Американский период. Собрание сочинений, в 5 тт., т. 3, с. 293–534. СПб.: Симпозиум.

Набоков, Владимир (2004b). «Прозрачные вещи». В кн.: Набоков, Владимир, Американский период. Собрание сочинений, в 5 тт., т. 5, с. 8–97. СПб.: Симпозиум.

Набоков, Владимир (2009). «Защита Лужина». В кн.: Набоков, Владимир, Русский период. Собрание сочинений в пяти томах, т. 2, с. 306–468. СПб.: Симпозиум.

Пелевин, Виктор (1996). Чапаев и Пустота. М.: Вагриус.

Пелевин, Виктор (2000). Generation “П”. М.: Вагриус.

Пелевин, Виктор (2003). Диалектика переходного периода из ниоткуда в никуда. М.: Эксмо.

Пелевин, Виктор (2004). Священная книга оборотня. М.: Эксмо.

Пелевин, Виктор (2006). Empire “V”. М.: Эксмо.

Пелевин, Виктор (2009). t. М.: Эксмо.

Пелевин, Виктор (2011a). «Зенитные кодексы Аль-Эфесби». В кн.: Пелевин, Виктор, Ананасная вода для прекрасной дамы, с. 145–234. М.: Эксмо.

Пелевин, Виктор (2011b). «Операция “Burning Bush”». В кн.: Пелевин, Виктор, Ананасная вода для прекрасной дамы, с. 7–144. М.: Эксмо.

Пелевин, Виктор (2014a). Любовь к трем цукербринам. М.: Эксмо.

Пелевин, Виктор (2014b). S.N.U.F.F. М.: Эксмо.

Платонов, Андрей (2000a). Котлован. Текст, материалы творческой истории. СПб.: Наука.

Платонов, Андрей (2000b). Записные книжки. Материалы к биографии. М.: ИМЛИ.

Платонов, Андрей (2011a) «Джан». В кн.: Платонов, Андрей, Счастливая Москва. Очерки и рассказы 1930-х годов, с. 111–234. М.: Время (Собрание).

Платонов, Андрей (2011b) «Чевенгур». В кн.: Платонов, Андрей, Чевенгур. Котлован, с. 9–410. М.: Время (Собрание).

Платонов, Андрей (2011c). «О “ликвидации” человечества». В кн.: Платонов, Андрей Фабрика литературы, с. 240–265. М.: Время (Собрание).

Поршнев, Борис (2007). О начале человеческой истории. СПб.: Алетейя.

Фрейд, Зигмунд (2006). «Психоаналитические заметки об одном случае паранойи (dementia paranoides), описанном в автобиографии». В кн.: Фрейд, Зигмунд, Собрание сочинений, в 26 тт., т. 3, с. 71–146. СПб.: ВЕИП.

Хайдеггер, Мартин (1993). Время и бытие. Статьи и выступления. М.: Республика.

Чапек, Карл (1975). «Война с саламандрами» [1936]. В кн.: Чапек, Карл, Собрание сочинений, в 7 тт., т. 2, с. 435–675. М.: Художественная литература.

Чапек, Карл (1976). «RUR» [1920]. В кн.: Чапек, Карл, Собрание сочинений, в 7 тт., т. 4, с. 125–202. М.: Художественная литература.

Bethea, David (1989). The Shape of Apocalypse in Modern Russian Fiction. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Blanchot, Maurice (1995). The Writing of the Disaster [1980]. Lincoln: University of Nebraska Press.

Dalton-Brown, Sally (2014). “Looking For The Creator: Pelevin And The Impotent Writer In T (2009) and Ananasnaia Voda Dlia Prekrasnoi Damy (2011)”. The Modern Language Review 109.1: 199–218.

Galt, Rosalind (2015). “The Suffering Spectator? Perversion and Complicity in Antichrist and Nymphomaniac”. Theory and Event 18.2. https://muse.jhu.edu/article/578636.

Greenberg, Clement (1939). “Avant-Garde and Kitsch”. Partisan Review, 6 (Fall): 34–49.

Jameson, Fredric (1991). Postmodernism or, The Cultural Logic of Late Capitalism. Durham, NC: Duke University Press.

Löwith, Karl (2011). Meaning in History. Chicago: University of Chicago Press.

Magun, Artemy (2017). “Boris Porshnev’s Dialectic of History”. Stasis 5.2 (forthcoming).

McGinn, Bernard (2011). Antichrist: Two Thousand Years of the Human Fascination with Evil. New York: Columbia University Press.

Pomerantsev, Peter (2014). Nothing is True and Everything is Possible: The Surreal Heart of the New Russia. New York: Public Affairs.

Taubes, Jacob (2009). Eschatologie occidentale. Paris: Éditions de l’éclat.

Virno, Paolo (2013). Saggio sulla negazione: per un’antropologia linguistica. Torino: Bollati Boringhieri.

Žižek, Slavoj (1991). For They Know Not What They Do. London: Verso.

Tags: В. Пелевин, иное мнение, эссе
Subscribe

  • Доктор Гарин

    Фрагмент нового романа В. Сорокина "Доктор Гарин", который выбрал сам Владимир Сорокин для "Медузы" — в нем доктор Гарин видит яркий и подробный сон.…

  • Ладони

  • Символы в творчестве В. Пелевина (продолжение)

    Символ - Желтая стрела - одноименная повесть В. Пелевина Почему желтая и почему стрела? Ответы есть в повести, но их надо осмыслить. Желтая - по…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment