September 2nd, 2021

звезда

Лабиринт страдания

Мир, в котором мы живем, называется сансара.
У нее есть три характеристики.

1. Природа сансары есть пустота. То есть, все проявленные миры, какие только возможны, не являются реальными, они не несут в себе истины, базиса, основы, они эфемерны и беспрестанно изменчивы, как облака в небе. Не стоит искать истину в бесплотной фантазии, а постоянство — в изменчивом.

2. Проявление сансары есть иллюзия. Всё, что окружает живых существ, а также формы воплощения самих существ являются обманом, миражом, галлюцинацией. Как и любая иллюзия, не имеющая под собой основы, сансара может нести бесчисленное число проявлений, она может принимать все мыслимые и немыслимые формы, выражаться в бесконечном числе образов и явлений, которые, едва возникнув и не имея под собой реальной основы, тут же трансформируются в другие, изменяются или исчезают в соответствии с законами кармы.

3. Главная характеристика сансары — страдание. Но заметим, что буддисты в понятие «страдание» вкладывают немного иной смысл, чем мы привыкли.
Термин «страдание» в буддийском учении не является антиподом счастья или удовольствия. Страдание можно определить как любую эмоциональную нестабильность, любую активность ума, порождающую новые эмоции и переживания. Если найти значение, противоположное страданию, то для буддиста им станет состояние совершённого спокойствия, умиротворения, свободы и внутреннего блаженства. Не эйфории и праздной неги, а ощущения вселенского мира и гармонии, законченности и целостности.

А мирская жизнь, с её суетой и заботами, даже и не пахнет таким покоем и полным духовным равновесием. Вот поэтому всё, что связанно с сансарой, будь то радость, печаль, восторг или горе, связывается со страданием. Даже, казалось бы, положительные моменты причиняют дискомфорт. Имея нечто, мы допускаем мысль об утрате и страдаем. Любя кого-то, мы страшимся разлуки. Достигнув чего-то, мы видим, что это не вершина, есть цели сложнее и выше, и снова страдаем. И, конечно, страх смерти как страх потерять всё, включая тело и собственную жизнь, кажущуюся единственной.

Само слово сансара означает бесконечное блуждание, скитание - в лабиринте нашего ума.


Не так ли разворачивается и роман Пелевина "Трансгуманизм инк.", показвая нам все три ветви этого лабиринта?

Не так ли нам рассказывают о восходе и закате Солнца - Прекрасного Гольденштерна?
Изменчивость и непостоянство сансары представляют в виде символа - колеса, которое все время крутится.
Понятия кармы, сансары, перерождений появились еще в индуизме.
Так один оборот колеса сансары - от восхода до заката - согласно ведам - соответствует временному интервалу, называемому кальпой (1 день жизни бога Брахмы).
Сравните с описание восхода и падения Гольденштерна.
Брахма - бог творения в индуизме. В «Махабхарате» Брахма называется «раскрывшимся и нераскрывшимся, несуществующим и существующим, тем, который есть вся вселенная, который отличен от существующего и несуществующего; создателем высшего и низшего, древним и высочайшим, неиссякаемым и благосклонным.

В космологии буддизма - как существо в сансаре рождается и умирает, следуя карме, так и миры возникают и разрушаются под действием того же закона. Один цикл колеса называется Махакальпа и состоит из четырёх частей по 20 кальп. В первую четверть мир формируется и развивается, во второй период он стабилен, в третий — деградирует и гибнет, в четвёртый — пребывает в непроявленном состоянии бардо, формируя кармические предпосылки для очередного воплощения.
звезда

Загадка Трансгуманизма инк.

Шарабан-Мухлюев, это — Пелевин??? Или это персонаж? Герман Азизович???? Которого обожает сам бро кукуратор....
какие ассоциации вызывает?

Я увидела как Ш-М выступил против, как мне показалось М.Уэльбека, на это намекает слово серотонин - так назывался последний роман М.Уэльбека

Проанализируйте отрывок из «Открытого письма западному художнику» Г. А. Шарабан-Мух­люева:

Ты шепчешь о звоне ночной гитары, о вакхическом танце мулаток, о том, как дрожит солнце на крылатом демоне капота, ты поешь о любви и смерти, серотонине и свободе — но я гляжу в твои хитрые глаза, вслушиваюсь в твою осторожную речь, и понимаю ясно: ты был, был в том райкоме партии, ты сосал у [черного] (в зарубежных изд. вычеркн.) вонючего козла, и поэтому ни в одном твоем слове нет теперь ни красоты, ни правды, ни сердечного света...

Кукуха меланхолично надиктовывала ответ:

Чтобы понять эмоциональные и несколько графические образы из открытого письма нашего замечательного классика, следует вспомнить, что Герман Азизович застал еще древнесоветское время и был неплохо знаком с его культурой. В Советском Союзе было много писателей, они получали какие-то премии и выпускали много книг — но предки жителей Доброго Государства практически их не читали.

Причина была простой — чтобы стать советским писателем, нужно было совершить определенную последовательность душевных движений, в результате которых, как выразился сам Герман Азизович, «все внутреннее пространство художника оказывалось плотно и надежно заполнено помоями, гноем и калом». Впитывать творческий продукт такой души, хорошо зная, как она устроена в разрезе, было противно даже нетребовательным строителям коммунизма.

Прошел век, и все изменилось — буквально перевернулось. Теперь уже продукт западного художника превратился в засиженную тремя парткомами стенгазету, мимо которой лучше было проходить не глядя, как делали советские обыватели: понятно было, что внутри — линия партии плюс чье-то желание оседлать ее с профитом. Художник — на этот раз уже западный – оказался обременен таким количеством идеологических установок, что главной его заботой стало изображать расслабленную непринужденность, шагая по единственно разрешенному маршруту.

Но советские писатели хотя бы пытались сохранить себя среди нечистот — они создавали обитаемые острова духа. Западные художники не делали ничего подобного. Они без рефлексии подхватывали любую идеологическую директиву — как глисты, наперегонки спешащие навстречу каловым массам, чтобы вырвать у судьбы главный капиталистический приз: право остаться в организме еще на день...

Ну да, да. Может быть. Но каким же глистом надо было быть, чтобы, как этот Герман Азизович, проползти аж от допотопных советских времен — через крио-фазу — до баночного пятого таера по сердобольской части... Какая уж там совесть. И потом, западные глисты после отсоса хоть о крылатых демонах пели, а наши — все о каких-то залесях...



____________________________

Неужели вы согласны с косметическими влиятельницами, комментирующими литературу и считаете, что Пелевин глистом прополз в банку, продавая совесть и честь?