March 15th, 2021

звезда

Мир как супермаркет

Мишель Уэльбек

Абсурд как креативный фактор

«Структура поэтического языка» удовлетворяет критериям серьезности, выдвигаемым университетской наукой; но не сочтите мое замечание критическим. Жан Коэн приходит к выводу, что по сравнению с обычным, прозаическим языком, служащим для передачи тех или иных сообщений, язык поэзии позволяет себе значительные отклонения. Этот язык постоянно использует неуместные эпитеты («белые сумерки» у Малларме; «черные ароматы» у Рембо). Он не выдерживает проверки очевидностью («Не раздирайте его двумя вашими белыми руками» у Верлена; прозаический ум удовлетворенно хихикает: у нее что, есть еще третья рука?). Он не боится быть в чем-то непоследовательным («Руфь грезила, Вооз видел сон; трава была черной» у Гюго; «две констатации, между которыми не усматривается никакой логической связи», — подчеркивает Коэн). Он упивается излишествами, которые в прозе называются повторами и сурово преследуются. Совершенно вопиющий случай мы находим в поэме Федерико Гарсиа Лорки «Плач по Игнасио Санчесу Мехиа-су», где в первых пятидесяти двух строках слова «пять часов пополудни» повторяются тридцать раз. Для подтверждения своего тезиса автор проводит сравнительный статистический анализ поэтических и прозаических текстов (причем эталоном прозы - и это в высшей степени показательно -для него являются тексты великих ученых конца XIX века: Пастера, Клода Бернара, Марселена Вертело). Тот же метод позволяет ему установить, что у романтиков отступления от нормы гораздо значительнее, чем у классиков, а у символистов достигают еще большего размаха. Мы и сами смутно догадывались об этом, но все же приятно, когда это устанавливают с такой очевидностью. Дочитав книгу, мы уверены в одном: автору действительно удалось выявить в поэзии некоторые типичные отклонения, но к чему они клонятся? Какова их цель, если она у них есть?

Collapse )
звезда

Эпилог или роза ветровская

Когда Порфирий Петрович оплакивал Мару на кладбище тамагочи в склепе Мары, в ее айфаке, на экране вдруг полплыли строки - это были стихи

Роза Ветровская

со стороны где ночь и полюс
летит над сыростью лесов
репродуцированный голос
"в Москве четырнадцать часов"

со стороны где дремлет НАТО
среди мазутного гнилья
торчит совковая лопата
и реет туча воронья

со стороны японской каки
в осенний хлад и летний зной
полощутся по ветру стяги
с хитромерцающей звездой

со стороны где лег экватор
меж черных как дымы осин
тяжелозвонкий император
целует масленичный блин

и будет дождь холодный литься
и голос будет повторять
"сейчас в Москве пятнадцать тридцать
сейчас – шестнадцать тридцать пять…"

"Гипсовые тетради Марухи Чо"



Меня все время смущало повторное упоминание о времени - о московских 15-30.

И вот сегодня, вдруг встретилось стихотворение Гарсио Лорки - Плач по Игнасио САНЧЕСУ МЕХИАСУ.

https://schwingen.net/plach-po-ignasio-sanchesu-mehiasu-federiko-garsia-lorka-perevod-kerima-volkovyskogo/

в поэме Федерико Гарсиа Лорки «Плач по Игнасио Санчесу Мехиа-су», где в первых пятидесяти двух строках слова «пять часов пополудни» повторяются тридцать раз.

Есть ведь что-то общее по оплакиванию в этих двух стихах?

А смерть отложила свои яйца в ране
– в пять часов вечера.

В пять часов вечера.

Было ровно пять часов вечера.

Гроб на колёсиках стал кроватью
– в пять часов вечера.
ушанка

О нашествии снежных блох в Тульской области

Как я чиллил вери хат
Недавно я и пять моих однокурсниц решили отправиться в ночной клуб. Не в простой ночной клуб, а в модное место, где по причине дешевого бухла веселятся преимущественно старшеклассники и студенты первых курсов, то есть люди от двухтысячного и выше года рождения, то есть школота, мелочь, люди, отобравшие у нас юность, но не отобравшие страсть.
Я нарядился так: черные брюки, серебристая рубашка со сверкучими пуговицами, бусы на шею и кольца на пальцы - шик. На ногах, правда, чудовищные говнодавы, потому что тепло и удобно, да и кто смотрит на ноги в ночном клубе. «Все девки мои», - как бы думал я и ехал до клуба сначала на трамвае, потом на МЦК, потом на метро и немного пешком.
Опоздал. Однокурсницы уже неистовствовали в танце, я искал вход.
- Где здесь клуб такой-то? - как бы спросил я.
- Там, дедушка, где очередь, - как бы ответил мне молодой человек.
Встал в очередь, закурил, проверил в порядке ли шкалик водки, который я предусмотрительно поместил в ботинок (хороши говнодавы). Секьюрити проверил паспорт, измерил температуру - я был как лед, пропустил. Три секунды мялся я перед дверью, размышляя о том, надо ли оно мне это или лучше развернуться и сначала пешком, потом на метро, потом на МЦК, на трамвае - и на диван разгадывать сканворды. Но, в конце концов, мне почти 26, то есть почти 30, а я ни разу толком не плясал. Я боюсь людей младше меня, не понимаю их, а надо бы понимать. Надо уже молодиться, гнаться за временем, быть в тренде, быть «трушным», узнавать новое. В общем, вошел, твердя для уверенности модные слова: “Кул! Лол! Кек!”.
Протиснулся сквозь толпу, повесил пуховик на вешалку, размялся. Увидел вдалеке своих. Однокурсницы иронично пританцовывали, изредка посматривая по сторонам. Глаза их, как и мои, были полны ужаса. Нырнул, доплыл до них, встал в круг. Потихоньку начал танцевать мизинцами, потом подключились остальные пальцы, корпус начал покачиваться. Ногой - топ-топ. Другой - топ-топ. Руки болтаются. Музыка бьёт, ничего не слышно, хочется плакать. Никак не получалось танцевать нормально, как молодые люди вокруг, всё только с каким-то прищуром, с полуулыбочкой, мол, это не я танцую, кек.
Через три минуты устали, вышли покурить.
- Эх, зря я зашла в вареничную перед этим!
- А с чем вареники были?
- С картошкой, с капустой!
- Не хотите водки? У меня бутылка в ботинке!
Так разговаривают у клубов люди, родившиеся в девяностые.
Вернулись внутрь, отчаялись вконец, танцевали до утра. Иногда включали Бритни Спирс или там Бьёнсе, или Майкла Джексона, изредка звучали композиции Валерия Меладзе, Дмитрия Маликова и Леонида Агутина. Это была наша музыка, музыка до Моргенштерна и Тик-Тока, музыка до киберфеминизма и фразы «я не в ресурсе». Это напоминало школьную дискотеку, и мы, как взбесившиеся училки-надзирательницы, отплясывали страстно, как в последний раз. Школота смотрела с восхищением, все стремились к нам в кружок, и мы одобрительно, по-отечески, всех пускали. Так соединились два поколения, между которыми бездна. Миллениалы (мы) слились в безумном танце с зумерами (они), музыка нас связала, нас не догонят, только небо, только ветер, только старость впереди.
Утром ехал домой на метро, МЦК и трамвае, зубрил новые слова:
ВАЙБ - ну как бы атмосфера, ореол, ощущение. «У тебя вайб Анатолия Вассермана», «словили общий вайб», «мрачный вайб».
МУД - ну, тут понятно. «У меня не тот муд сейчас», «зарядись моим мудом», «если мой муд изменится, я отведаю этих свежих французских булочек».
ФЭНСИ - круто, классно, превосходно. «Пойдем в фэнси Пятерочку, эта Пятерочка не фэнси».
БИГСПУН - человек, который обнимает, засыпая.
ЛИТЛСПУН - человек, которого обнимают, засыпая.
Если на первом ТИНДЕРДЕЙТЕ (свидании) вас спрашивают Бигспун вы или Литлспун, это еще не повод кричать о помощи и убегать, размахивая руками.
ЙЕП, ЙАС, ЯС - да.
- Ты любишь меня?
- Йеп!
- Выходи за меня!
- Йас!
КРИНЖ - испанский стыд. «Этот текст достаточно кринжовый», «Ну ты кринжанул, конечно», «как-то это кринжевато».
КРАШ - тот, в кого вы втрескались/влюбились по уши.
- Ты мой краш!
- Ах так! Вот тебе поджопник!
РОФЛ - истеричный смех. «Я так рофлю от этой шутки ахаха», «Мы чиллили, флексили, рофлили, потом нам было кринжово».
ЧИЛЛИТЬ - отдыхать.
ФЛЕКСИТЬ - выпендриваться, хвастаться. «Нафлексившись вдоволь, он сел в бричку и ливнулся прочь».
ЛИВНУТЬСЯ - от английского leave - покидать.
Чувствуя себя топчиком и вери хат, я доехал до дома. Уже рассвело, последние зимние дни, скоро весна, лето, скоро и пенсия. «Страшно, очень страшно. Мы не знаем, что это такое, если б мы знали, что это такое, мы не знаем, что это такое», - как сказала одна женщина в репортаже о нашествии снежных блох в Тульской области.
Максим Жегалин (р. 1995 г.)