November 11th, 2020

звезда

Мы рядом

Была ли у вас в детстве такая книга, которая переворачивала душу, трогала до слез? Может быть даже повлияла на всю жизнь?

Мое сердце разрывал рассказ Н.Носова "Огурцы". Я не могла поверить, что мама Котьки могла ему сказать - пусть тебя лучше сторож огорода убьет, чем у меня будет сын - вор!! И выгнала его в ночь - одного маленького мальчика, и он побежал, рыдая, чтобы сторож его разводил потом на огурцы.

Это история меня и возмущала и вызывала глубокое сочувствие Котьке, которого сначала подставил друг Павлик, а потом и взрослые люди.
Может тогда во мне зародилось сомнение и недоверие к песне "Я люблю тебя, сансара!"

И вот, вышел новый альбом Машины времени "В Метре". Что нас ждет завтра,в метре от сегодня, какое будущее? А оно, по Макаревичу, не плохое и не хорошее, оно другое и начисто отменяет мир, в котором живем мы сейчас. Уже с первой песни, «Просыпается ветер», понятно, куда ветер дует.
«Он сметет всех подряд, тех, что правы, и тех, что неправы, потому что природа не знает ни зла, ни добра». Впереди у нас — буря, апокалипсис, нечто имморальное, что «ни победить, ни возглавить, ни остановить».
«Пой песню, пой» — кивок в сторону Гребенщикова, у него есть песня с таким припевом, называется «Юрьев день». И полемика с БГ образца 1982 года, с песней «Немое кино». У Макаревича: «Ты можешь прожить, убивая, а можешь прожить любя. Никто этот выбор не сделает за тебя». Сравните с мрачным гребенщиковским: «Ты можешь жить любя, ты можешь жить, грубя, Но если ты не мент — возьмут и тебя».
Но есть В Метре и оптимизм. «Мир опять сошел с ума и лишь одно спасет его. Свет рождает свет, а тьма не рождает ничего».

Вторая серия полемики с Гребен­щиковым, уже теперешним, — в «Стене»: «Я готов петь «пошел вон, Вавилон!»
Единственная в альбоме песня с реалистическим нарративом — «Зона». Щетина, проросшая сквозь маску (узнаваемо, да?), колючая проволока, вертухаи… Но у Макаревича не очередная пугалка, он о другом, о том, что, когда опасность пройдет, мы разучимся быть свободными:
…А потом улетели на юг самолеты,
А потом оказались открыты ворота,
И я понял,
случилось нежданное что-то,
И отныне преграды нет.
Я, как раненый суслик
из капкана, рванулся
И уже на бегу назад оглянулся.
Все стояли и смотрели мне вслед.

Суслик, конечно, Шестипалый, взлетевший на стену Мира.
Первым шёл толстолицый, за ним - двое назначенных старушками-матерям (никто, включая тлстолицего, не знал, что это такое, - просто была такая традиция), которые сквозь слёзы выкрикивали обидные слова Затворнику и Шестипалому, оплакивая и проклиная их одновременно.