July 4th, 2020

звезда

По традиции

Накануне выхода новой книги Пелевина, все пелевинцы строят догадки. О чем она будет? как будет называться.
Пока еще ни разу никому не удалось угадать название. Пелевин всегда неповторим и оригинален.

звезда

Царь - химера

Крупнейшие фан-сайты по вселенной Гарри Поттера отказываются от связей с Джоан Роулинг из-за ее заявлений о трансгендерах.

Роулинг обвинили в том, что она распространяет «вредные и неверные убеждения о том, что значит быть трансгендером» и эти взгляды идут вразрез с посланием о принятии и расширении прав и возможностей, которое встречается в ее книгах.
Скандал вокруг Роулинг разгорелся после ее заявлений в Twitter: она возмутилась выражением «люди, которые менструируют», использованным в статье Devex под названием «Мнение: после пандемии Covid-19 нужно создать более справедливый мир для людей, которые менструируют». Она предложила всем вспомнить привычное слово «женщина».

Однако за этот пост на Роулинг обрушились с критикой, обвиняя ее в нетерпимости к трансгендерам. По их словам, термин «люди, которые менструируют» используется, чтобы не оскорбить трансгендеров, поскольку у транс-мужчин бывают менструации, а у транс-женщин их нет.

В эссе на 20 тысяч знаков автор «Гарри Поттера» ответила на обвинения в трансфобии, Джоан отстаивает право на свободу слова и вступается за женщин, которые живут «в самое мизогинистическое время», страдают от дискриминации и подвергаются нападкам, в том числе со стороны транс-активистов.

В декабре 2019 года Роулинг публично поддержала британку Майю Форстейтер, которую уволили с должности научного сотрудника международного исследовательского центра Centre for Global Development из-за утверждения о том, что мужчина не может стать женщиной (то есть транс-женщина не является женщиной в биологическом смысле). Форстейтер подала в суд, но проиграла процесс. В постановлении судьи говорилось, что Форстейтер придерживается «абсолютистских взглядов» на биологический пол, которые создают «пугающую, враждебную, унижающую достоинство, унизительную или оскорбительную среду».

Комментируя решение суда, Форстейтер заявила, что люди должны иметь возможность определять свою идентичность, но другие люди не обязаны принимать это как какой-то абсолют.

«Одевайтесь как вам угодно. Называйте себя как хотите. Спите с любым взрослым человеком, который дал на это согласие. Живите своей лучшей жизнью в мире и безопасности. Но лишать женщин работы за то, что они заявляют, что пол реален?!» — прокомментировала Роулинг.

Чуть позже Роулинг уточнила свою точку зрения. «Если биологического пола не существует, то однополой любви тоже нет. Если пола не существует, то вся реальность, в которой живут женщины, стирается. Я знаю многих транс-людей и люблю их, но размытие концепции биологического пола отбирает у многих людей возможность осмысленно обсуждать свою жизнь. Я говорю правду, а не пытаюсь кого-то оскорбить. Женщины вроде меня сочувствовали транс-людям десятилетиями, а также испытывали чувство родства, потому что они, как и женщины, уязвимы и страдают от мужского насилия. Поэтому идея о том, что женщины «ненавидят» транс-людей лишь потому, что считают, что биологический пол существует, — это вздор», — подчеркнула Роулинг.

Мужчина, который не собирается делать операцию и принимать гормоны, теперь может получить сертификат о признании гендера (Gender Recognition Certificate) и быть женщиной в поле зрения закона.

«Язык, который называет женщин «менструаторами» и «людьми с вульвой», многим женщинам кажется бесчеловечными и унизительными. -пишет Роулинг.

«Я забыла первое правило в твиттере — никогда, никогда не ожидай разумного диалога — и отреагировала на то, что, по моим ощущениям, было унизительной формулировкой в отношении женщин. Я высказалась о важности пола и с тех пор расплачиваюсь. Я стала трансфобом, п***й, с***й, TERF, я заслуживаю быть вычеркнутой, быть наказанной, я заслуживаю даже смерти. «Вы Волан Де Морт», — сказал один человек, явно чувствуя, что это единственный язык, который я понимаю. Было бы намного проще запостить в твиттере утвержденные хештеги (потому что права трансперсон — это обычные права человека и, конечно, жизни трансперсон важны), достать печенье и греться в лучах добродетели. В любом конформизме есть радость, облегчение и безопасность».
звезда

Подношение Интересному Времени

Зачем пингвину велосипед?


Широко раскинув свои крыла, парит он над бескрайними просторами антарктики. Чу! Кто-то серебрится в снегах, жмурит алчные зыркалы! Не хищный ли это тюлень крадётся к юрте оленевода Альберта Юсупова? Как мелко перебирает он всеми своими сорока ножками, как извивается по снежному насту! Всё бело кругом. Белы сверкающие оленьи рога, бел крадущийся к ним тюлень, но особенно белы его зубы, брови и когти. Только розоватая тень парящего в высоте пингвина легко скользит по белоснежному простору. Но любой охотник знает, сколь обманчива эта белизна, сколь много жирных фиолетовых фазанов скрывает она внутри себя. Каждый охотник непременно желает знать, где сидят, дрожа мелкой жирной дрожью и злобно хихикая, эти фазаны. Глядите!! Глядите!! Вот они! - вскрикнет подчас тот или иной, округляя свои квадратные глаза и выбрасывая далеко вперёд указующий перст, и тотчас все устремляют туда свои взоры. Что же однако видят они? Лишь целлулоидные пирамиды видят они. Ну что ж, будем смотреть на целлулоидные пирамиды. Цум-цум. Смотрим на пирамиды. Да.

Те, кто немного знаком с проблемами верстально-типографского дела, знают, почему обычно в конце каждой книги остаётся некоторое количество пустых листов. Некоторые типографы не заморачиваются по этому поводу и даже считают эти чистые белые листики этаким авангардистским приёмом в духе новой типографики Яна Чихольда. Я, хотя и считаю Яна Чихольда порядочным мyдаком, всё-таки тоже что-то такое вижу в этой незамаранной белизне, неожиданно открывающейся взору читателя после прочтения книги, что-то дзэн-буддистское, некий такой что ли шаг на отсутствующую ступеньку... Хлопок одной ладони...

Но почему-то многие не находят эту пустоту прекрасной и впихивают в неё какие-то совершенно ужасные рекламные блоки, которым место только на конкурсе безвкусицы и вyльгарности, или на xyдой кoнeц считают своим долгом отбить поверxy полоску и надписать: "для заметок". В детстве меня смешила эта надпись. Мне казалось глyпостью само предположение, что кто-то, прочтя книгу, с этакой важной миной вдруг достанет чернильный прибор, разгладит ладонью листы и, макая перо в чернильницу, начнёт неспешно излагать какие-то свои глубокомысленные замечания по поводу прочитанного. Это была явная фальшь. Наподобие фальшивых окон в архитектуре — когда конструкция дома не позволяет сделать полноценный оконный проём, но визуальное восприятие трeбует именно на этом месте наличие окна — и строители делают декорацию окна. Так и хочется залезть туда и нарисовать человека с большими красными ушами, который стоит, опepшись о подоконник и нюxает цветок, растущий из гopшка. Также и под этой глyпой надписью "для заметок" хочется написать что-нибудь вроде: "А я всё чаще замеча-а-аю, что меня как будто кто-то подмени-и-ил..."

Но вполне возможно, что я единственный и уникальный человек, не использующий по назначению эти чистые листы. Возможно, все преспокойно строчат туда всеразличнейшие заметки и впечатления прямо по ходу чтения, кто его знает... Я так не могу, нет. У меня замедленное мышление. Читая книгу, я воспринимаю текст просто как историю, повеcтвование о неких событиях, и только спустя некоторое время эта история раскладывается у меня в голове на линии, символы, нити аллюзий, и открываются какие-то потайные двери внутри вроде бы хорошо уже изученного сюжетного пространства.

Тем не менее, однажды я твёрдо сказал сeбe: хватит! Хватит рисовать там всяких бopoдатых котов с оленьими рогами и писать глyпые стишки. Ведь в далёком будущем Академия Наук будет всё это тщательно изучать, пытаясь постичь природу моей гениальности и расшифровать скрытые за незначительными на первый взгляд словами и рисунками глубокие философские идеи и прозрения.

Итак, Афанасий перевернул страницу, и глазам его предстала ещё более загадочная, если так можно выразиться, надпись, сделанная уже другими чернилами, видимо, несколько позднее предыдущей. Она гласила: "И ГДЕ я???"
Поражённый, он откинулся на спинку кресла, и обвёл глазами комнату. Шкаф стоял на месте. Часы тикали. С подоконника прямо на него таким же ошарашенным взглядом взирал кот Климентий. Но у кота Климентия, впрочем, и всегда был такой взгляд, ибо тяжела была судьба его до встречи с Афанасием. Три года скитался он в районе Морского порта, потом некоторое время работал в труппе Юрия Куклачёва, выдрессировавшего его нечеловеческими методами выговаривать несколько слов и презентовавшего публике с номером "Говорящий кот Климентий, предсказывающий судьбу и решающий математические задачи". У Куклачёва Климентий был похищен одним сумасшедшим профессором математики. Когда же выяснилось, что на самом деле Климентий совсем не разбирается в теории множеств, профессор хладнокровно выгнал Климентия. Почти целую зиму прятался он от холода и бомжей по чердакам и подвалам многоквартирного дома номер семнадцать по улице Воскобитникова, где был случайно обнаружен в состоянии физического и нервного полуистощения Афанасием, взят на поправку, помыт, откормлен и даже снабжён некоторыми личными вещами.

Глаза Афанасия и Климентия встретились и задержались друг на друге.
Вот престранная история, - хмыкнул Афанасий, - читаю сейчас "Осмотр на месте", и такая, понимаешь, кулебяка — здесь вот, смотри, написано "КТО я???" Переворачиваю, и вижу ещё одну надпись! "И ГДЕ я???" Хм... К чему бы это? Что-то такое вроде бы смутно брезжит в закоулках памяти, но никак не вырисовывается... Общая картина, тыкскыть.
Я не ошен понимат щто ви хотет, - жутко сморщившись, скрипучим неприятным голоском прохрипел Климентий, продолжая смотреть в глаза Афанасию ясным, слегка слезящимся взором. Юрий Куклачёв, сколько ни бился в своё время с Климентием, так и не смог поставить ему правильное произношение. Афанасий погрузился в размышления.

Кто я ? - задаёт себе вопрос Афанасий.
И сам же себе отвечает: Я пингвин.
Тьфу ты, чорт, какой ещё пингвин? - удивляется Афанасий, но каким-то образом, независимо от своей воли, опять сам себе отвечает: Пингвин длинношёрстый парнокопытный. От такого ответа Афанасий впадает в ступор и только моргает глазами...

Так, попробуем зайти с другой стороны, - осторожно говорит Афанасий, спустя некоторое время, - мой организм не является чем-то целым и неделимым. Он состоит из пятидесяти триллионов клеток, каждая из которых сама по себе - самостоятельный живой организм, выполняющий свой жизненный цикл, свою программу, свою волю. Кроме того, внутри моего организма есть ещё всякие сопутствующие бактерии, необходимые мне для жизнедеятельности, и они уж вообще самостоятельные существа, генетически со мною никак не связанные. Однако без них мой организм не будет функционировать, также и их жизнедеятельность напрямую зависит от моей. Значит, они тоже часть меня, не так ли?

Да, - отвечает Афанасий сам себе, - ты являешься чем-то вроде пчелиного роя или термитника. Этакое федеративное государство. Эфиопия. Хыыыыы.
Но где я заканчиваюсь? - задаёт себе вопрос Афанасий.

Не это ли я имел в виду? А? (На глаза опять попался Климентий, и Афанасий быстро перевёл взгляд, чтобы не соскочить с нащупанной мысли) Так. Так... Я состою из пятидесяти триллионов клеток. Но и мой организм ведь тоже является частью чего-то большего. Некой органической системы. Наряду с окружающими меня деревьями, микробами, пингвинами... Не является ли и эта органическая система самостоятельным организмом, живущим своей собственной жизнью, занимающейся своими делами, осознать которые мне, может быть, даже не хватит рассудка? Вот что сейчас может знать о моих размышлениях какая-нибудь сорокатриллионвосемьсоттыщная клетка на пятке моей левой ноги?

Климентий с громким стуком спрыгнул с подоконника, дёрнул хвостом и деловито пошёл на кухню. Афанасий вздохнул и нехотя отправился следом, вспомнив, что пришло время кормёжки.

By Будда, дня 2011.04.10, в 17:50
звезда

Сумасшедший по фамилии Пустота

Аннотация к книге "Сумасшедший по фамилии Пустота" В. Пелевина
Пелевин - мастер короткого рассказа, миниатюрной, изящной и при этом удивительно сложной и емкой литературной формы, блестяще получавшейся только у безупречных классиков русской словесности.
Фирменный стиль Пелевина - остроумный синтез мистики и реальности, гламура и дискурса, неизменно тщательная, виртуозная работа над каждым словом.
Уборщица общественного туалета, читающая Блаватскую; сарай, мечтающий стать велосипедом; безумный ученый, съевший свою собаку во имя высших сил; наконец, неотвратимый ухряб, подстерегающий человека на каждом повороте... все это стало частью нашей жизни. И что бы ни происходило - перестройка, перезагрузка, война, кризис, рецессия, - мы всегда знаем, что "...наша вселенная находится в чайнике Люй Дун-Биня, продающего всякую мелочь на базаре в Чаньани". Даже если сам Люй Дун-Бинь давно почил с миром и могила его заросла травой. Итак, в ваших руках слепок нашей действительности и коллекция маленьких шедевров Большой литературы конца ХХ - начала ХХI века.

"Вообще жизнь взрослого человека самодостаточна и - как бы это сказать - не имеет пустот, в которые могло бы поместиться переживание, не связанное прямо с тем, что вокруг. Иногда только, совсем рано утром, когда просыпаешься и видишь перед собой что-то очень привычное - хотя бы кирпичную стену, - вспоминаешь, что раньше она была другой, не такой, как сегодня, хотя и не изменилась с тех пор совершенно".
В издательстве "Эксмо" вышел уникальный сборник рассказов Виктора Пелевина. Дивный трибьют поколению П - коллекция короткой прозы в подарочном оформлении. "Сумасшедший по фамилии Пустота" - подарок, который не мог присниться в самых дерзких фанатских мечтах.

Пелевин, придумавший нашу память о 1990-х, когда-то создал уникальную реальность - и миллионы читателей решали, жить в ней или наблюдать со стороны, но все были единодушны в одном: тоньше и прицельнее дзен-писателя о постсоветских временах и нравах на стыке веков еще никто не шутил. Онтология детства по-пелевински, видение в хрустальном шаре, мимолетный сон Ивана Кублаханова в очередном перерождении - ранняя пелевинская проза отличается особой нежностью и острой, почти утренней, свежестью, так ценимой преданными поклонниками.

Бездна это не помойка

Бездна — это не помойка, говорит Астра, которая в то же самое время засоряет бездну своими личными высерами на тему СТПВО и проч., и это не считается мусором, а вот сиськи — это, видишь ли, мусор. Даже не просто сиськи, а молодые сочные сиськи, которых у самой Астре нет, ибо ее молодость уже в прошлом, вот и завидно человеку, но сказать прямо она это не может, поэтому прикрывается всякими нелепыми лицемерными отговорками. Печально, что тут еще скажешь. Очень и очень печально...


звезда

Будет!!!

Быков выступил на Эхо Москвы, ответил на ряд вопросов.

- Слушали ли вы уже новый альбом БГ?
Разумеется.
- Какая песня в нем вам больше всего нравится?
«Не судьба». Ну то есть это великая песня из разряда «Поколения дворников», когда БГ был совсем другим и мы были совсем другими, или то же, что и самая моя любимая песня – «Еще один раз», в великом альбоме «Лошадь белая». Мне представляется, что «Не судьба» – это песня-веха, из тех, по которым будут потом восстанавливать и вспоминать эпоху. Так-то, конечно, мне нравится «Масала Доса», потому что она такая веселенькая.

- Что вы знаете о новом романе Пелевина?

То, что он выйдет осенью.

Вот! Первая хорошая новость!
звезда

Человек остановился

Esquire публикует неизвестный рассказ Владимира Набокова, найденный в архиве писателя в Нью-Йоркской публичной библиотеке

Человѣкъ остановился. Дорога спускалась къ селу, огненной синевой сіяли на солнцѣ зажоры, — прошумѣлъ недавно ливень, ядренымъ серебромъ остался на кустахъ. Человѣкъ прищурился, и взмахомъ костляваго плеча приладилъ поудобнѣе мѣшокъ за спиной.

— Эвона, куды заскакала… Урка, Урка… скотинка окаянная…

Высокій бабій голосъ надрывался за ольшанникомъ. Мелькнулъ алый платъ. Жеребенокъ задравъ хвостъ, мягко шмакая копытами по мокрой травѣ рѣзвился на лугу. Мокрое солнце прожигало его насквозь рыжимъ золотомъ. А  тамъ, за лугами, далеко-далеко млѣла синяя мякоть сосновыхъ лѣсовъ, плыли, толкаясь огромными боками, расплываясь и сливаясь вновь, бѣлыя, какъ свѣжая бурдава, тучи, — Рассея, благодать, ширина, синева свѣжая.

Человѣкъ прищурился опять не то на осеребренный дождемъ ольшанникъ, не то на какую-то свою тайную думу, и негромко позвалъ:

— Тетка, а  тетка…

Баба, обойдя кусты, встала на краю канавы, ладонью заслонилась отъ солнечнаго пала.

— Чего тебѣ? Шляешься-то отколѣ?

— Я, тетка, въ Курайскій скитъ, я  иду изъ Сосновки. Вотъ ты мнѣ и скажи, на деревнѣ у васъ — какъ, бродягъ-то не хапаютъ?

Баба подошла ближе, показала красное, рябое свое лицо.

— Чего-же то васъ хапать? сказала она весело. Мало-ли васъ тутъ ходютъ. Во дворъ не пустимъ, — а  большакъ не тронетъ. У насъ деревня тихая.

— Да я  такъ только, протянулъ человѣкъ, — а  то на мельницѣ, въ Сосновкѣ, сказывали, что комиссаръ—то у васъ больно строгій, шатуновъ не любитъ.

Онъ еще разъ поправилъ мѣшокъ, и медленно, усталыми, широкими шагами продолжалъ свой путь.

— Вотъ и ладно… Иди, иди… все такъ же весело крикнула баба — и подула на овода, норовившаго сѣсть ей на потную щеку.

Деревня была и въ самомъ дѣлѣ тихая. Вся погрязла, загвохала она въ жирной шоколадной грязи, ослѣпленная, разморенная лѣтнимъ дождемъ. Прошелъ мужикъ, и коса его полыхнула крутымъ огнемъ. Человѣкъ подошелъ къ одной изъ крайнихъ избъ, — и сѣлъ на лавку, стоящую въ буйной заросли терпко пахнущей крапивы. Погодя, онъ рогожкой, вынутой изъ мѣшка, вытеръ босыя ноги, съ которыхъ засохшіе комья грязи сыпались какъ шелуха — неторопливо обулся, тщательно засупонилъ подъ задокъ красныя ушки разбитыхъ, съ чужой ноги штиблетъ. Въ окно избы высунулась дѣтская голова, потомъ вторая. Потомъ хриплый голосъ сказалъ:

— Входи-то въ кабачишко. Чего разсѣлся…

Бродяга всталъ и вошелъ въ избу.

Человѣкъ пять мужиковъ сидѣли у низкаго халтежнаго стола, какихъ понавезли съ погибшаго почемъ зря Курайскаго завода, и пили чай, хрустѣли сухарями. Двое ребятишекъ хлопали по мухамъ, садящимся на горячую, солнцемъ облитую лавку. Старикъ въ бѣлой рубахѣ ломалъ щепки въ углу, покрякивая на корткахъ.

Человѣкъ скинулъ мѣшокъ свой подъ столъ и, разминая плечи, усѣлся.

— Далече мѣтишь? коротко спросилъ одинъ изъ мужиковъ, тощій, въ старой хабанѣ, порвавшейся на плечахъ, съ живыми зеленовато-карими глазками, такъ и снующими по лицу, по рукамъ вошедшаго человѣка.

— Не… Въ Курайскій скитъ. Тамъ у меня братецъ…

— Не по нашему что-то баешь… проговорилъ другой мужикъ, процѣживая желтую бороду сквозь короткія пальцы. Изъ какихъ мѣстъ?

— Изъ Сосновки, братъ. Чайкомъ угостите?

— Чаешь чайкомъ… бормотнулъ первый мужикъ и хотѣлъ что-то добавить, но вмѣсто этого почесалъ себѣ грудь подъ рубахой.

И вдругъ человѣкъ, приложивъ кулакъ ко лбу, затрясся смѣхомъ. Онъ смѣялся такъ, что все лицо прыгало, и острые плечи ходуномъ ходили, и дрожащій свистъ смѣха разрывалъ грудь.

— Чтой-то, сказалъ бородатый, хохотунъ какой на тебя напалъ. Никакъ шалый…

Человѣкъ поднялъ голову. Смѣхъ все еще бѣжалъ по его лицу. Широко раскрытые глаза горѣли влажнымъ блескомъ.

— Все по‑старому, сказалъ онъ, словно про себя. Эхъ вы, мужики…

Выпрямился. Вскинулъ за плечо мѣшокъ.

— Куда-жъ это ты? недоуменно уставился мужикъ; другой подхватилъ: Пьянъ ты што-ли?

Человѣкъ опять засмѣялся, но уже тише и легче, и не оглядываясь вышелъ изъ избы. Широко ступая по жирной грязи, онъ свернулъ на лебедой поросшую тропинку, льющуюся вдоль забора въ трепещущій, ослѣпительно зеленый березнякъ. Тамъ онъ остановился, глядя снизу вверхъ на березы, словно мѣрилъ ихъ ростъ. Точно, онѣ были очень стройны, очень хороши. Тройнымъ звучнымъ и влажнымъ свистомъ заливалась иволга.

Погодя, человѣкъ пошелъ дальше, миновалъ полуразвалившуюся калитку. Въ глубинѣ аллеи бѣлѣлъ бывшій помѣщичій домъ. На пескѣ аллеи янтарными кругами ходило солнце.

Человѣкъ по этой аллеѣ пошелъ тише. Что-то робкое, почти воровское было въ его походкѣ. И когда неожиданный окрикъ грянулъ на него гдѣ-то сбоку, онъ спотыкнулся и какъ-то по‑бабьи приложилъ руку ко рту.

На деревянной тумбѣ — оставшейся отъ исчезнувшей скамейки — сидѣлъ огромный, весь обросшій бѣлой шерстью старикъ и, чавкая беззубымъ ртомъ, глядѣлъ себѣ подъ ноги.

— Тутъ тебѣ не проѣзжая дорога, проговорилъ онъ, все не поднимая головы… Всякая шустрядь тутъ пображничаетъДолжно быть, оговорка (вмсто «бродяжничаетъ», или «будетъ тутъ бродяжить») — Г. Б..

Человѣкъ подошелъ къ нему и опустился рядомъ съ нимъ.

— Я  такъ, проходилъ, сказалъ онъ тихо. Не сердись, дѣдъ.

— Школьный я  сторожъ, зашамкалъ старикъ. Вот и мое дѣло слѣдить. Тамъ-то школа, — мотнулъ онъ головой на бѣлый блескъ дома въ глубинѣ аллеи. — Старая сгорѣла, — вотъ туда и перебрались. Ранѣ господскій домъ былъ.

Человѣкъ обхватилъ колѣни руками, прикрылъ глаза.

— …Домъ былъ, сказалъ погодя старикъ. — Тутъ бы тебя псы заѣли, коли въ садъ эдакъ зашелъ, безъ спросу. Хозяева-то теперь за границей, добавилъ онъ равнодушно. — Лѣтъ восемь, что-ли, а  то и всѣ десять. А  убили-бы ихъ безпремѣнно, коли тогда не удрали.

— Я-бы домъ-то… того… посмотрѣть хотѣлъ, вдругъ сказалъ человѣкъ не открывая глазъ.

— Чего тамъ… осмотрѣть. Иди своей дорогой. Чай, не весь вѣкъ тутъ съ тобой лясы точить.

— Такъ, сказалъ человѣкъ и всталъ. Потеръ лобъ, виски. Спросилъ скучнымъ голосомъ:

— А  хозяевъ здѣшнихъ ты, дѣдъ, помнишь?

— Не… старикъ недовольно тряхнулъ головой. — Я  не изъ здѣшнихъ. Дочка тутъ за мужика вышла, вотъ и меня привезли. А  такъ — слыхалъ отъ людей. Господа были, богато жили… Сынокъ, что-ли, былъ, въ офицерахъ. Да теперь что толку-то болтать… Укатили, туды имъ и дорога, значитъ. А  ты, братецъ, гуляй.

— Прощай, дѣдъ, сказалъ человѣкъ и зашагалъ прочь. Отойдя шаговъ сто, онъ оглянулся — и быстро шагнулъ въ кусты. Затѣмъ, прыгая по кочкамъ черникъ, онъ пробрался назадъ между частыхъ стволовъ, къ самому дому.

Тогда человѣкъ прислонился плечомъ къ зеленой колоннѣ стараго клена и долго смотрѣлъ, ошаривалъ влажнымъ взглядомъ крыльцо дома, рѣзьбу надъ окнами, ослѣпительную лужу подъ водосточной трубой. Въ одномъ окнѣ синѣла географическая карта. Потомъ вышла из дому и сѣла съ книгой на ступеньку худая стриженая дѣвица въ макинтошѣ.

Человѣкъ оторвался отъ дерева и безшумно пошелъ прочь. Снова онъ вышелъ къ сломанной калиткѣ, снова услышалъ шепотокъ березовой листвы, тройной крикъ иволги. Потомъ вышелъ на деревню, зашлепалъ по шоколадной, уже высыхающей грязи. Мальчишки играли въ городки. Чурки съ громкимъ звономъ взлетали, брехала лохматая собаченка. Человѣкъ миновалъ село, пошелъ быстрѣе по той же дорогѣ въ сіяющихъ зажорахъ, по которой онъ поднималсяВроятно, описка — должно быть «спускался» — см. второе предложеніе разсказа. — Г.Б. недавно. У поворота ему повстрѣчались двѣ бабы — одна въ аломъ платкѣ, которую онъ окликнулъ, когда раньше проходилъ.

— Что назадъ-то идешь, звонко спросила она, поровнявшись. — Аль раздумалъ?

— Раздумалъ, тетенька, отвѣтилъ онъ, усмѣхнулся и прошелъ.

На пятой верстѣ он вдругъ остановился, посмотрѣлъ себѣ на ноги, потомъ присѣлъ на щебень при дорогѣ. Осторожно стянулъ сапоги, стукнулъ ими объ камни, отряхивая сухую грязь, всунулъ въ мѣшокъ. И съ едва замѣтной улыбочкой оглянувшись вокругъ, пошелъ дальше, твердо шлепая по теплой мягкой корѣ дороги, въ голубое марево лѣтняго дня, обратно, къ дальней польской границѣ.

Василій Шалфеевъ

Расстрел

Набоков умер в Монтрё (Швейцария) в 1977 году, там он прожил свои последние 20 лет после переезда из США, где встретил славу и успех как автор «Лолиты». В Россию он так никогда и не вернулся, но периодически к ней возвращался в своей памяти и книгах. «Моя голова разговаривает по-английски, моё сердце — по-русски, и моё ухо — по-французски», — любил говорить он, намекая, что Россия всегда с ним в его сердце.

Когда я писал этот пост, справа на стене я увидел комара, которого давно хотел поймать, так как он всю ночь мешал мне спать. Комар задумчиво сидел на стене и слушал песню «Расстрел» Игоря Карташева на стихи Владимира Набокова. На секунду мне даже показалось, что комар всплакнул. Жаль комара — он тоже хотел жить. Прости, кровопийца, прости родной...