January 22nd, 2020

звезда

Буддизм VS Эскапизм

Принимая разные формы, появляясь, исчезая и меняя лица,
И пиля решетку уже лет, наверное, около семиста,
Из семнадцатой образцовой психиатрической больницы
Убегает сумасшедший по фамилии Пустота.
Времени для побега нет, и он про это знает.
Больше того, бежать некуда, и в это «некуда» нет пути.
Но все это пустяки по сравнению с тем, что того, кто убегает,
Нигде и никак не представляется возможным найти.
Можно сказать, что есть процесс пиления решетки,
А можно сказать, что никакого пиления решетки нет.
Поэтому сумасшедший Пустота носит на руке лиловые четки
И никогда не делает вида, что знает хоть один ответ.
Потому что в мире, который имеет свойство деваться непонятно куда,
Лучше ни в чем не клясться, а одновременно
говорить «Нет, нет» и «Да, да».

Чапаев и пустота © Виктор Пелевин


Мало в чем в жизни мы можем быть уверены, но в одном вряд ли можно сомневаться – в жизни много заблуждений. Можно даже сказать, что мир – одно большое недоразумение или даже ошибка. Мы заблуждаемся в себе, в мире, в котором живем и, конечно, друг в друге; на самом деле, мы не понимаем даже людей, которых, казалось бы, знаем довольно близко.

Одна из многих мишеней этой вездесущей склонности к заблуждению – и к критике того, где эти заблуждения достигают апогея, – то, что иногда называют духовной жизнью. Чаще всего духовную жизнь критикуют за то, что это эскапизм, а те, кто пытается практиковать что-то вроде буддизма, бегут от жизни. При этом люди подразумевают, вероятно, ситуацию, очень близкую определению эскапизма в словаре – «склонность искать отвлечения и отдыха от реальности». Как мы увидим, более далекого от реальности описания буддизма вряд ли отыщешь.

Collapse )

Что сделал Джек?

Опубликованная на Netflix короткометражка режиссера Дэвида Линча «Что сделал Джек», в которой он сам на протяжении 17 минут допрашивает обезьяну, вызвала множество позитивных комментариев от пользователей, которые назвали новую работу классика авторского кино «возвращением баланса во вселенную» после массовой популярности сериала «Мандалорец» и одного из ключевых персонажей шоу — малыша Йоды.

«Детектив допрашивает обезьяну, которая подозревается в убийстве», — говорится в описании фильма.

Диалог Линча и мартышки, выполненный в привычной для режиссера манере неонуара, построен вокруг первой фразы расхожей в США шутки «— Зачем курица перешла дорогу? — Чтобы попасть на другую сторону улицы», которая считается образцом «анти-юмора», предполагающего замену смешного панчлайна на констатацию тривиального факта. Для анимации движения губ обезьяны во время разговора режиссер прибегнул к помощи программы, которая позволила наложить видео движения его собственного рта поверх морды животного. В ходе допроса обезьяна по имени Джек подтверждает факт связи с курицей по имени Тутотабон, которая появляется в качестве «приманки» в самом конце фильма.

Collapse )
звезда

Сожженные корабли

Надеюсь кока меня простит, но я не могу удержаться, чтобы не сделать себе подарок, а что мне надо? Да только читать коку...

Сожженные корабли

Посвящается несравненной Эди Седжвик


"За ней тянулся длинный шлейф хаоса,
и она оставила после себя лишь надежду на лучшее."

Часть первая



Эта история произошла в несуществующей ныне Америке шестидесятых годов. У музыканта Боба Дилана жил тогда ручной хорёк по имени Константин. Попал этот хорёк к музыканту довольно извилистым путём. Началось всё с того, что будучи на гастролях в Париже русская певица Людмила Зыкина купила его у каких-то жуликов на набережной Сены, уверенная, что покупает щенка так называемой "французской бабочки" (потому что лоб и нос малютки были белыми, а уши — тёмными, большими и лохматыми). Через неделю, уже в Нью-Йорке, подружившись с музыкантами группы "Битлз", Людмила подарила хорька Джону Леннону, сказав, что это русская лайка, которая будет всегда рядом с ним как маленькая частичка огромной русской любви. Говоря это, Людмила Зыкина где-то в глубине души осознавала, что, возможно, слова её не совсем искренни, но она также осознавала, что искренность её душевного порыва искупает любую гипотетическую словесную ложь.

Надо сказать, Йока Оно сразу же невзлюбила Достоевского (так назвал свою "лайку" Леннон) — невзлюбила, во-первых, за то, что Достоевский тяпнул её за палец, когда она полезла к нему в корзиночку, выстеленную белыми атласными подушечками, со своим сюсюкающим "уси-пуси", а кроме того, по ночам Достоевский не спал, а разговаривал (на русском языке, как казалось Йоке Оно). Сперва он долго прокашливался, кряхтел и свистел, а потом начинал тяжело вздыхать: "ау-ау-аухуху..." Когда же слух Йоки привыкал к однообразным звукам, и глаза медленно смыкались под их усыпляющим воздействием, Достоевский резко произносил нечто вроде "щалава!..", "мюслимагомай!.." или "бананамама!.." Последнее отчего-то особенно пугало и тревожило Йоку. Леннон же спал после своих концертов, как убитый, и его покой эти декламации не нарушали.

В конце концов, не выдержав нервной пытки, Йока Оно продала хорька (под видом горностая) Энди Уорхолу, как раз собиравшемуся писать свой автопортрет по мотивам известного полотна Леонардо да Винчи. После написания картины лжегорностай стал бесхозным животным, скитающимся по огромным апартаментам псевдохудожника и питающимся чем попало, включая объедки из кухонного ведра, тараканов, мух и остатки всяких веществ на столиках, тумбочках и этажерках. Под воздействием ли этих неопознанных веществ или общей культурной ауры, окружавшей Константина (к этому моменту он уже обрёл своё постоянное имя из уст очаровательной Эди Седжвик), наш герой вполне освоил человеческий язык и даже некоторые поэтические навыки.

Когда разгул нескончаемых уорхоловских вечеринок начинал постепенно выдыхаться, когда умолкала музыка и сквозь качающиеся облака табачного дыма в помещение продирались первые утренние лучи, а удолбанные вусмерть гости переставали отличать себя от предметов окружающего интерьера, Эди Седжвик доставала Константина из книжного шкафа, где он обустроил себе дом, ставила посреди комнаты на стул и начинала поэтический аттракцион.
— С чем рифмуется Ричард Никсон? — спрашивала она, икая.
— Чиксы, — с ходу отвечал хорёк.
— А Ринго Стар?
— Презервуар, — так же мгновенно откликался хорёк.
— А Боб Дилан?
— Мудила, — констатировал хорёк.

Все, кроме Боба Дилана, одобрительно смеялись и добродушно хлопали того по плечам, убеждая, что грех дуться на глупого зверька. Боб Дилан понимал это и сам, но всё же какая-то даже не обида, а грусть тяготила его душу. "Ведь он меня совсем не знает, почему он так суров ко мне?" — восклицал он мысленно, наигрывая потом дома на губной гармошке или подстригая ногти. Константин же совсем не думал о Бобе Дилане. Он лежал целыми днями на пятой полке книжного шкафа в небольшом полутёмном коридорчике позади книг и листал очередной том американской энциклопедии 1903 года издания, с интересом рассматривая картинки.

Но однажды Бобу Дилану удалось-таки подстроить тет-а-тет с Константином. Это была рядовая вечеринка, посвящённая, кажется, дню рождения Мао Цзедуна и продолжавшаяся, как обычно, всю ночь. Наконец, отзвучали последние аккорды песен, отзвенели бокалы, отпыхтели косяки. Все спали. Один лишь Боб Дилан, пошатываясь, бродил по многочисленным комнатам в поисках хорька. Константин обнаружился на кухне — он склонялся над пустыми банками из-под рисово-томатного супа "Кэмпбелл", рассыпанными по полу, и осторожно выколупывал из них какие-то пригодные в пищу фрагменты.

— Доброе утро, Константин, — кашлянул Дилан (хорёк искоса скользнул по нему взглядом и молча продолжал своё дело), — Знаете, Константин, мне кажется, между нами существует какое-то досадное недоразумение, которое мы могли бы развеять, как этот дым (Дилан открыл форточку, впуская поток свежего воздуха). Я чувствую в вас очень глубокую поэтическую натуру, Константин, и вот хотел бы спеть вам свою новую песню, которую ещё никому не показывал. Я хотел бы, чтобы вы честно высказали потом своё мнение о моём творчестве... И знаете... Если вы скажете, что мне нужно перестать писать, я перестану.

Боб Дилан взволнованно сглотнул, разминая пальцы:
— Песня о разбившемся корабле... (он придал лицу одухотворённое выражение, перебрал струны на гитаре и запел) Рано у-у-утром... Рано у-у-утром... Я покину этот город... Будут звёзды тихо гаснуть в бледно-жёлтых небеса-а-ах... Облачённый в шёлк и ветер, мой корабль выйдет в море... Вспыхнут брызги, как алмазы, на упругих паруса-а-ах...
— Достаточно, — поднял лапку Константин, прерывая на полуслове его хриплые завывания, — Этого вполне достаточно.
— Но там же самое интересное всё дальше! — мягко запротестовал Дилан.
— Это не важно, — отмахнулся Константин, поморщившись, — Я уже всё понял. Х***йня на постном масле, бро... Убежать легче всего. "Сяду на этот кораблик и уплыву!" От всех проблем... А жизнь это борьба, бро. Мы должны изменить мир, а не убегать и не приспосабливаться. Сечёшь, о чём я?

Боб Дилан сидел, опустив голову и обхватив её ладонями. Константин запнулся и закончил уже другим тоном, проникновенно-сочувствующим:
— Ты идёшь у мира на поводу, бро, а внутри у тебя пусто, как во всех этих банках (он обвёл глазами кухню и вздохнул). В общем, нужно просто переделать всё. Э-э-э... Значит так... Песня о сожжённых кораблях... Записывай. (Боб Дилан судорожно выхватил из кармана блокнот и карандаш и горящими глазами уставился на хорька, задумчиво расхаживающего туда-сюда по кухне) Рано утром, когда... За звездою звезда... Гаснут в небе... Таинственно-бледном... Я спущусь по пустынным проулкам туда... Где качаются мачты... И шепчет вода... О далёких границах вселенной...

Через пятнадцать минут новая песня была готова, и Боб Дилан со слезами восхищения пожимал узенькую сухую ладошку хорька, рассыпаясь в благодарностях.
— Да что там, — отмахнулся хорёк, — Мне это ничего не стоит. Может как-нибудь принесёшь чего-нибудь похавать? Желательно мясного.
— Дорогой друг мой! — высокопарно прижал Дилан обе руки к груди, — Не соблаговолите ли осчастливить своим присутствием одинокий дом поэта, где мы с вами могли бы полностью посвятить досуг совместному творчеству, не отвлекаясь на всю эту мишуру и пошлость, и таким образом, может быть, действительно изменить мир?!
— Голому собраться — только подпоясаться, — ответил Константин, — Меня тут ничего не держит.
Боб Дилан радостно бросился к дверям:
— Тогда идёмте!
— Идём, бро, — Константин вдруг смущённо приостановился, — Слушай, поможешь мне тут кое-какой скарб свой забрать?
— Конечно! Что там у вас? Лоток, блюдце?
— Шестнадцать томов энциклопедии, потом вон та полка с эротическими комиксами, портрет Мао Цзедуна, да не тушуйся, мне Энди его подарил. И ещё шубу вон ту песцовую прихвати. Мне её тоже... подарили...


( Продолжение следует... )
звезда

Сожжённые корабли ( 2 )

Часть вторая



Следующая неделя пролетела, как один день. Компаньоны с таким азартом бросились в водоворот совместного творчества, что абсолютно перестали измерять течение времени. Без перерыва скрипели авторучки по бумажным листам, выстраивая головокружительные башни стихотворных строк. Звенели гитарные струны, переливчато подпевала губная гармоника, стрекотал соловьём счастливый Боб Дилан... Вскоре оба уже называли друг друга "бро" (хотя Боб Дилан так и не смог перейти на ты) — исключительно для экономии времени и сил — столько нужно было произнести, спеть, перепеть, обсудить других слов (слов высокой поэзии!), что даже нормы этикета были отброшены как лишняя помеха. Хорёк располагался в бархатном кресле, то возбуждённо вскакивая на спинку, то сползая вниз, и со сверкающими глазами метал изумительные строфы, как кочегары мечут уголь в топку паровоза. Боб Дилан носился по комнатам наподобие торнадо, вовлекая в свой спиральный круговорот всевозможнейшие предметы, которые немедленно использовались им в творческих целях.

Даже когда выяснилось, что из еды в доме осталось только молоко да двухлитровая банка мёда, это не заставило двух поэтов, оседлавших Пегаса, сделать перерыв в своих занятиях и совершить вылазку в ближайший супермаркет. Один только раз Константин на несколько секунд умолк, со строгим видом пожевал губами, и полувопросительно произнёс:
— Какое-то странное это молоко...
— Маковое, — так же мимоходом заметил Дилан, правою рукой что-то вычёркивая на листке бумаги, а левую протягивая к гитаре.
— А медок-то... натуральный? — уточнил Константин.
— Чистый, колумбийский, — успокоил Дилан. После этого краткого диалога компаньоны больше не возвращались к низким темам физиологии, полностью отдавшись вдохновению.

Наконец, всё обозримое пространство было завалено исписанными листками бумаги, рисунками, пустыми шариковыми авторучками и скомканными салфетками (также исписанными), которыми творцы вытирали пот со лба (мёд давал себя знать). Итогом самозабвенного созидательного труда стало триста двадцать девять песен и две поэмы.
— Всё, пока что хватит, — устало вздохнул Дилан, — Теперь нужно реализовать товар... Поэмы отдадим в журнал, а песни запустим на радио...
— Точно, бро, — кивнул Константин, — а бабки пустим на революцию.
В комнате повисла томительная пауза...
— Видите ли, бро, — осторожно и вкрадчиво начал Дилан, ломая пальцы, — Мои личные идеалы, да и вся культура движения хиппи, отрицают насильственные методы социального переустройства...
— Мы возвращаемся к тому, от чего ушли, бро, — покачал головой хорёк, — Или ты идёшь у мира на поводу, как задрипанный лох, или меняешь мир. А изменить мир можно только революцией (на последнем слове хорёк ткнул указательным пальцем в сторону портрета Мао).
— Но отчего же, бро? — мягко возразил Дилан, — Наоборот, вся история мира — это история эволюции...
— Типа как у Дарвина? Если тебя всю жизнь трахают в жопу, и твоих детей трахают в жопу, и внуков, то в конце концов у праправнуков вырастет такая огромная жопа, что трахальщики в ней просто потеряются и превратятся в обычных глистов? — саркастически ухмыльнулся хорёк.
— Ну да, — недоумённо пожал плечами Дилан, — Разве вы не видите, бро, что в итоге все довольны? И разве не об этом все написанные нами песни?!
Константин ошарашенно посмотрел на Дилана, затем перевёл взгляд на разбросанные листки, взял со стола кружку с молоком и залпом допил остатки:
— Я выхожу из концессии, бро. Прошу выдать мои пятьдесят процентов серого нала и будем считать, что мы никогда не были знакомы.
— Ну зачем вы так, Константин? — опять начал ломать пальцы Дилан, — Ну хорошо, мы ведь можем продолжать совместно творить, но при этом раздельно тратить доходы?

Хорёк неподвижно и молча глядел куда-то сквозь Дилана, и глаза его медленно расширялись. Потом рот мучительно перекосился, и оттуда вырвалось:
— Бананамама!.. Вот это вштырило... меня... от молочка... пф-ф-ф... Бро, срочно бери бумагу и ручку!! Гениальная идея киносценария клубится в голове! Срочно, пока она не ушла!
Дилан проворно зашуршал по комнате, взметая листья и прочий мусор, словно ёжик в осеннем лесу, исполняющий брачный танец:
— Нету! Нету!! Ах, чёрт!.. Диктуйте, бро! Я буду записывать прямо на обоях, собственной кровью! (Дилан зубами выдернул гвоздь из дверной рамы и, зажмурясь, всадил в локтевой сгиб.
— В общем, сюжет такой, — Константин откинулся на спинку кресла и закатил глаза, — Клуб канадских фермеров-наркоманов собирается в специальном курильном амбаре, чтобы испытать силу нового гибрида коки и кактуса (коктуса), но — у них не оказывается спичек...
— Ох уж эти канадцы, — захихикал Дилан, елозя по стене и торопливо чирикая окровавленным гвоздём, — Ох, тормоза чугунные...
— Пара человек отправляется за спичками (можно так и назвать фильм), но против воли ввязывается в опасные (и одновременно комичные) приключения... Не дождавшись посланцев, фермеры отправляют новых, потом ещё, ещё, пока в амбаре не остаётся всего один человек. Вот тут-то и начинается самое кино. Дело в том, что за этими фермерами-наркоманами давно следит полиция, и как раз на предстоящую ночь назначена облава. Оставшийся один дома (тоже неплохое название) предчувствует что-то нехорошее, сгущающееся в воздухе. Чтобы успокоить себя и подкрепить силы, он жуёт толстые колючие листья коктуса, и ему начинает мерещиться, что он находится на Марсе с тайной миссией по поиску инопланетного реактора, а за ним охотятся то ли инопланетяне, то ли секретные агенты неясной принадлежности, при этом в одной из стычек ему напрочь отшибло память, и он по крупицам восстанавливает события прошлого и настоящего, надеясь в конце концов вспомнить всё (а не назвать ли фильм так?), и вот ночью полиция начинает штурм амбара...
— Константин! — из последних сил вскрикнул полушёпотом обескровленный Боб Дилан, сползая по стене и оставляя на ней красную полосу, — Я больше не могу...

В этот момент двери комнаты распахнулись, и перед компаньонами возникла Эди Седжвик, в пёстром костюме, с перьями в волосах и молниями в глазах.


( Продолжение следует... )