December 3rd, 2019

звезда

Наставление

У Шри Рамана Махарши однажды спросили: "Как нам относиться к другим?"
Он ответил: «Нет никаких других».
Завидую гениям и святым – не тратя слов даром, сказать самую важную вещь в мире.
Нет никаких других.
Сказанное Раманом Махарши близко к тому, что однажды сказал Федор Михайлович Достоевский: "Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть и значит только - стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите".
Сейчас, когда модно считать, что весь мир - враги, вспоминаются слова Достоевского и становится немного не по себе. Не теряем ли мы что-то самое важное?

БГ

звезда

Апория летящей стрелы. (Часть I.)

Люди явятся на свет, а вокруг ночная тьма.
И одних ждёт Счастья свет, а других — Несчастья тьма.
(У.Блейк)

Рана – это место, через которое в вас входит свет.
(Руми)



Поздним вечером 10 марта 1935 года Эрих Фоск, элегантно одетый молодой человек лет двадцати пяти, светловолосый, голубоглазый, в очках с тонкой золотой оправой, придававших его лицу выражение серьёзной задумчивости, сошёл с поезда на дощатый перрон Железнодорожного вокзала Франкфурта, города, где он родился и прожил первые пять лет жизни, пока коварная судьба не вырвала его на долгие годы из уютного мирка беззаботного детства. Он с наслаждением вдохнул свежий воздух, пропитанный паровозным дымом и смоляным запахом шпал. Окна вагонов погасли, холодало, искрились снежинки инея в жёлтом свете фонарей. Из окружающей тьмы выступали складские постройки, тянувшиеся вдоль рельсовых путей. При себе Эрих имел лишь небольшой чемодан чёрной кожи, в глубине которого под одеждой, тетрадками и футляром с инструментами лежало письмо от дяди Отто старому другу детства, инженеру Нойману. Дядя просил посодействовать приёму любимого племянника на Воздушные верфи Цепеллина помощником механика и рекомендовал его как человека добросовестного и сообразительного, знакомого с азами профессии.

Эрих остановился на перроне, поставил чемодан между ног и стал раскуривать небольшую трубку, продолжая начатый в дороге разговор с попутчиком, остановившимся рядом с ним неприметным мужчиной лет сорока, похожим на коммивояжёра:

— Но что такое вещь, гер Сарториус? — говорил Эрих, щёлкая зажигалкой. — Камень у дороги нельзя назвать вещью. Его ещё не коснулась рука человека. Ему не передалась частица духа. Да, именно. Вещь — это весть духа. Поэтому вещь выше мёртвой материи, живее её. А вещь-механизм живее обычной вещи. Механизм не просто наполнен идеей, но и — движением к цели. Часы полны идеей времени. Зажигалка — идеей огня. Волчок — идеей преодоления непреодолимого... И это — высшая идея. Хм... Однако, только ли волчок наполнен ею? Благодаря волчку мне сейчас стало ясно, что и часы не идеей времени наполнены на самом деле, а идеей преодоления времени. И зажигалка — идеей победы — над смертью...

Спутник Эриха кивал, натягивая на руки перчатки, но заметно было по скептически наклонённой голове его, что он имеет и своё мнение по обсуждаемой теме:

— Может быть, и так, гер Фоск, может быть, и так... Но что вы скажете, к примеру, о ракушке? Вот на берегу моря лежит ракушка, и рука человека её ещё не касалась, как вы изволили выразиться. Так что же, вещь она или не вещь?..

* * * * * * * * * * * * * *

Впрочем, оставим ненадолго эту философскую беседу и перенесёмся в далёкое прошлое, чтобы поближе познакомиться с нашим героем. Итак, вот жизнь его, в фотографических картинках с каллиграфическими подписями:

Эрих Фоск родился 25 августа 1909 года во Франкфурте, на южной окраине которого размещались лагеря второго полка имперских военно-воздушных сил. Вэтом полку проходил службу его отец, лейтенант Йохан Фоск. Мать Эриха, Эстер Фоск (урождённая Эсфира Валевски), была дочерью разорившегося польского авантюриста и красавицы-цыганки, от которых она унаследовала кроме ослепительной внешности также неуравновешенность характера и трагическую судьбу. Они снимали второй этаж старого деревянного дома, стоящего в глубине грушёвого сада совсем неподалёку от воды. Первый этаж занимал хозяин дома, разорившийся аристократ, чопорный старик со странностями.

Эриха, сколько он себя помнил, всегда привлекали всевозможные механические устройства. Отцовские карманные часы с музыкой, пахнущая бензином массивная серебряная зажигалка, печатная машинка мамы, навесные замки на дверях дома и сарая, волчок... Волчок был тяжёлым, золотистым, с малюсенькими дырочками по краю обода. Эриху нравилось через эти дырочки заглядывать внутрь и представлять себя крохотным обитателем некоего неземного жилища, прячущимся от всех в многоэтажной глубине дивных латунных коридоров, закругляющихся в бесконечность. Прятаться, к слову, было вторым его детским увлечением. Он прятался в шкафу — в мягких лабиринтах висящих одежд, прятался под маминой кроватью, где даже оборудовал тайник, расковыряв дырку в матерчатом днище. Летом же прятался он на дереве возле дома и иногда засыпал там, лёжа на ветке. Игры со сверстниками очень мало интересовали его.

Самым ярким впечатлением детства, с которым ни часы, ни волчок не шли ни в какое сравнение, был для Эриха Вечный Двигатель, выставленный в витрине антикварной лавки Рудольфа Бреннера (которая и по сию пору располагается в красном кирпичном доме на углу Йозеф-штрассе и Рамфграйбен). Эриху было года три, когда он впервые увидел Двигатель. Он был поражён. Обычно старик Бреннер выставлял в своей витрине скучные разбитые кувшины или облезлые статуэтки страшноватых восточных божков. И вдруг — чудо!.. В большой бутылке, наполненной вязкой зеленоватой жидкостью, таинственно мерцал какой-то невообразимо сложный агрегат — переплетение металлических трубок, желобков, цилиндров, и всё это трепетало, жило своей размеренной, отрешённой от окружающего мира жизнью, и медленные шары прокатывались по желобкам, друг за другом. (Позже Бреннер объяснил Эриху, что Серебряные Шары Леерсона используют силу движения земного шара вокруг оси — для этого внутри них сделаны полости сложной формы, заполненные ртутью и аргоном.) Каждые тридцать три минуты центральный цилиндр поворачивался, и на несколько мгновений сквозь тонкие прорези становилось видно, что внутри него что-то есть. Но что именно — разобрать, к сожалению, не удавалось. Говорили, что там заключён заколдованный ангел. Сам Бреннер лишь смеялся над домыслами, утверждая, что это оптическая иллюзия, нечто вроде тауматропа. Эриху приснилось однажды, что он проникает в витрину лавки и разбивает бутыль. Потом он пытается засунуть Шары Леерсона в карманы своей курточки, чтобы спрятать их в своём тайнике и спокойно исследовать, но они невероятно тяжелы и дёргаются, как живые. И вот они падают на каменную мостовую и разбиваются. В воздухе повисает серебристое облако. Вдруг из него выпархивает сверкающий маленький ангел и, поцеловав Эриха в лоб, исчезает в небе...

В 1914 году Эриху было пять лет. Отец погиб в первые же дни войны, при штурме Льежа. Когда весть о его гибели добралась до фрау Эстер, она сошла с ума от горя. В памяти Эриха смутно запечатлелись отрывки того трагического дня. Они долго ходили по берегу Майна, Эрих отпечатывал ладони на мокром песке и, кажется, задавал маме какие-то свои бесконечные вопросы, но та не отвечала ему. Потом они оказались у витрины с Двигателем, и Эрих полностью погрузился в созерцание волшебного зрелища, отключившись от окружающего мира и потеряв счёт времени. Он даже не заметил, что мама ушла. Вдруг она оказалась рядом с ним, запыхавшаяся от быстрой ходьбы, схватила за плечи, прижала его к груди — так крепко, что он почувствовал боль. На макушку ему падали горячие капли слёз. Кажется, он отстранился от неё, раздосадованный, что может пропустить появление ангела. Вот и всё, что он помнит.

Эстер Фоск, оставив сына, спустилась по Йозеф-штрассе к Майну и бросилась в воду. В кармане Эриха нашли её предсмертное письмо с адресом родственников мужа. Через несколько недель дядя Отто, старший брат отца, забрал осиротевшего малыша из приюта и увёз в небольшой городок на севере, где и прошли последующие двадцать лет его жизни...

кока, 2013.10.19
звезда

Апория летящей стрелы. (Часть III.)

Я люблю тех, кто не умеет жить иначе, как чтобы погибнуть, ибо идут они по мосту.
Я люблю великих ненавистников, ибо они великие почитатели и стрелы тоски по другому берегу.
(Ф.Ницше)



Подобная серебряному веретену Тефиды стремительно неслась над Атлантикой цельнометаллическая громадина дирижабля "Pfeil der Sehnsucht". Мерно гудели моторы, алые отблески сигнальных огней прокатывались по каюте. Эрих давно проснулся и лежал на койке, уставясь в потолок. Циферблат часов фосфоресцировал в полумраке. До смены оставался ещё час. Только что виденный сон змейкой ускользал из памяти. Кажется, там была солнечная комната со множеством распахнутых настежь окон, и хлопали занавески на ветру. Он стоял посреди этой пустой комнаты и держал в руке ключ. Ключ от... Нет, Эрих не мог вспомнить. Он попытался встать с койки, и тотчас в глазах ярко полыхнула белая вспышка, стала медленно угасать, расползаться кляксой, жёлтой, оранжевой, с ярко-зелёной каймой. Растаяла.

— Да что со мной? — прошептал Эрих и поднялся рывком, проворно вцепляясь в угол столика. Голова кружилась. Медленно передвигаясь, он вышел в коридор. На техническом этаже царила тишина. Горел свет в окошке телеграфной. Эрих, скользя рукой по стене, добрался до неё и дёрнул ручку двери — та оказалась заперта на ключ. В круглое окошко видно было, что телеграфист Курт сидит в наушниках, склонившись над столом, и, возможно, спит.

— Нужно доложить старшему механику, что я болен, — решил Эрих и, нырнув в тёмный проём винтовой лестницы, стал спускаться в машинное отделение, откуда всё отчётливее доносился гул моторов и равномерный перестук поршней. Шершавые алюминиевые перила приятно холодили ладонь. Эрих остановился и приложил к ним пылающий лоб. Открыв глаза, он вздрогнул: на мгновение ему почудилось, что бесчисленные витки лестницы низвергаются куда-то в чёрную бездну.

Спустившись на один пролёт, он остановился в нерешительности перед овальной дверью, пытаясь сообразить, куда она ведёт. Никак не удавалось вспомнить, был ли ещё ярус между техническим этажом и машинным отделением, и что располагалось на этом ярусе. Наконец, Эрих толкнул дверь и вошёл. Его глазам открылся просторный зал с низким потолком, в тусклом дежурном освещениии. Голова опять закружилась. Эрих присел прямо на пол у стены, чтобы собраться с силами, как вдруг увидел в дальнем конце зала девушку. Невысокая стройная шатенка в светлом платье, она стояла у иллюминатора вполоборота к Эриху и едва заметно шевелила губами. Он прислушался.
— Saafi saafi len dakhi... seddn moili kuekhi... — она замолчала и повернула лицо к Эриху. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем она произнесла: — Вы?..
Он глядел на неё во все глаза, пытаясь вспомнить, откуда ему знакомо её лицо. Потом, облизнув пересохшие губы, хриплым голосом спросил:
— Вы знаете меня, фройляйн?
Девушка тоже не спускала с него огромных удивлённых глаз. Услышав вопрос, она как-то страдальчески улыбнулась и тихо произнесла:
— А Вы... Вы... не узнаёте меня?
— Я не могу вспомнить, — ответил Эрих, — где мы могли видеться... Мне кажется, вас не было среди пассажиров "Pfeil der Sehnsucht". Как вас зовут, фройляйн?
— Клои! — с готовностью воскликнула девушка и сделала к нему несколько шагов, но в этот момент вдалеке раздался звонок, оповещающий о пересменке обслуживающего дирижабль технического персонала, и она остановилась, оглядываясь по сторонам, а потом быстро заговорила совсем другим тоном, — Послушайте, не верьте этому всему, это симуляция, понимаете?
— Нет, я... По-моему, я действительно немного болен, фройляйн.
— О, господи... Я не вас имела в виду... Ну, как вам... Это всё декорация, иллюзион... Не верьте.

Вдруг произошло невероятное. Клои лёгкими шагами приблизилась к Эриху, который всё продолжал сидеть на полу, и, нагнувшись, поцеловала его в горячий лоб. Он закрыл глаза.
— У вас высокая температура... Но это ничего, обычная простуда, — торопливо сказала она, — уходите... пожалуйста... вам нельзя здесь оставаться! Мы ещё увидимся...
Эрих почти не слышал её. В голове шумело, и перед глазами опять вспыхнуло ослепительное бело-зелёное пламя. Он хотел задать ей какой-то очень важный вопрос, но смог выговорить только:
— Эти слова... Вы читали какое-то заклинание или стихи... Что это?
Её уже не было... Каким-то образом он выбрался на лестницу, упал, опять поднялся, держась за перила. Перед глазами вертелся сложный узор решётчатых алюминиевых ступенек, переплетающиеся спирали отверстий, круги, круги... белые... оранжевые... зелёные...
Из этих кругов вынырнули строгие седые усы старшего механика. Он осторожно тряс Эриха за плечо и что-то говорил стоящему позади юнге. Эрих засмеялся:
— Я видел сейчас ангела, гер Фишер. Видите ли... мы все... в бутылке... на витрине...
После этих слов он потерял сознание.



кока, 2013.10.25
звезда

Бабочка

k0ka
Жила-была на одном солнечном лугу большая красивая бабочка. Крылья её были голубыми, с чёрными и серебристыми пятнышками. Размах их достигал 36 см, сама же она ростом была около 15 см, не считая усиков. Её звали Джемма. Многие жители луга были влюблены в неё. Вот далеко не полный список её обожателей: кузнечик, жук-скрипун, жук-дровосек, два жука-усача альпийских, четыре жука-оленя, сороконожка-лесбиянка и даже соловей, живший на самом краю луга, у подножия высокой горной стены, в рябиновом кусте. Бабочка не обращала ни на кого внимания и беззаботно порхала над яркими ароматными цветами или качалась на травинке и пела песни. Песни эти она брала из песенника, потерянного когда-то одним альпинистом. Пожелтевшие и скукожившиеся странички были рассыпаны в траве, и кое-где уже половина слов выцвела и стёрлась. В таких случаях Джемма досочиняла что-нибудь сама, вплетая в песню свои мечты и сны.

Однажды она сидела на ветке рябинового куста и пела "Колышется дождь, густой пеленой, стучатся дождинки в окно всё сильней...", а соловей, сидевший внутри куста, подпевал ей, как вдруг она остановилась и спросила:
— Скажите, а что такое дождь? Это какая-то густая трава с осыпающимися зёрнышками?
— Нет, — ответил соловей, — Дождь представляет собой множество капель воды, падающих с неба на землю. Скоро лето кончится, трава завянет, подует холодный ветер, и тогда каждый день будет идти дождь, вы сами увидите. Только... (соловей погрустнел) ...вам уже нельзя будет летать. Дождь может испортить ваши крылья.
— Что же мне делать? — воскликнула Джемма, — Неужели он никогда не перестанет?
— Перестанет, — ответил соловей, — Когда снова придёт лето. Но вам нужно пересидеть это долгое время в каком-то укрытии.
— Помогите мне! — жалобно взмолилась бабочка, — Приютите меня в своём доме!
— Мой дом только выглядит надёжным укрытием, — печально ответил соловей, — Но когда придёт осень, листья облетят, и все ветра и дожди будут пронизывать его насквозь.

Нужно сказать, что и сам соловей не был настоящей птицей, а представлял собой всего лишь хитроумную кибернетическую игрушку, потерянную всё тем же альпинистом. Год назад этот неудачливый скалолаз пытался взобраться на горную стену, возвышавшуюся над лугом, но сорвался с огромной высоты и разбился насмерть. Его труп лежал в тени, в ложбинке, заполненной ромашками и иван-чаем, и медленно разлагался. Сквозь лопнувшие от страшного удара о землю штаны к нему в анус пробрался кузнечик и устроил себе там жилище, благо альпинист лежал головой вниз, и все посмертные выделения вытекали через его рот и нос. Джемма вспомнила, как кузнечик приглашал её к себе в гости и предлагал остаться жить, и поняла, что это наилучший вариант долговременного укрытия, который она может найти.

Настала осень. Пышный весёлый луг превратился в унылое зрелище. Целые дни поливал дождь и дул ветер. Все насекомые попрятались в свои норки и гнёзда, и начали постепенно входить в состояние анабиоза, и лишь соловей так и сидел в своём кусте, блестя стеклом и металлом. Ему было грустно без Джеммы, и хотелось от этого петь грустные песни, но, как назло, на том листке из песенника, который лежал возле куста, была лишь песня со словами "не надо печалиться". Соловей молчал и с тоской пересчитывал в уме дни, оставшиеся до наступления нового лета. Заряд его аккумулятора медленно, но неуклонно иссякал, и он боялся, что больше никогда не увидит свою любовь.

А в это время у кузнечика в доме было тепло и сухо, хотя и темно. Бабочка завернулась в крылья и уснула, но кузнечику не спалось, и он ходил из стороны в сторону. Кузнечик понимал, что Джемма пришла к нему только от полной безысходности, но на самом деле не любит его. Как только настанет лето, она выпорхнет из этого угрюмого заточения и станет снова недоступной прекрасной феей, переливающейся на солнце всеми оттенками голубого бархата и серебра.
— О, моя богиня! — тихо произносил он, подходя к ней и благоговейно прикасаясь. Вдруг решение озарило его мозг: нужно уничтожить крылья... Всего лишь стереть с них пыльцу, и тогда она не сможет летать и будет всегда с ним! Кузнечик принялся осторожно растирать лапками шершавые крылья Джеммы, радуясь и одновременно ужасаясь своему поступку. Наконец, стоя по колено в голубой рассыпчатой каше, он обнял тонкую талию своей любимой и уснул.

Когда космическое движение планеты пришло к перигелию, кончились дожди и воспрянули пожухшие растения, Джемма проснулась и огляделась вокруг. Тело альпиниста начало мумифицироваться, и анус его слегка приоткрылся, впуская солнечные лучи и свежий воздух. Джемма увидела, что крылья её полностью лишены пыльцы, а кузнечик, забившись в дальний угол, трясётся от ужаса.
— Это не я! — быстро шептал кузнечик, изредка взвизгивая, и судорога пробегала по его лицу, — Не я! Видимо, от мороза! Произошло отслоение... Не бросай меня! Не уходи!.. Я не виноват!..
— Спасибо тебе, — ответила Джемма с тихой грустью в голосе, — Благодаря тебе я поняла кое-что. Нельзя всю жизнь сидеть в жопе. Жопа всё превращает в себя, и если из неё не выбраться, то вскоре и выбираться будет некому. Прощай.

Она вышла наверх и попробовала взмахнуть крыльями, но это причинило ей страшную боль, как будто с неё содрали кожу, а потом плеснули кипятком. Она медленно побрела к рябиновому кусту. Идти было трудно и непривычно, к тому же крылья всё время цеплялись за что-нибудь, и каждый раз её тело пронизывала вспышка боли... Соловей радостно вскрикнул, увидев Джемму, но тотчас умолк, заметив голые ободранные крылья.
— Видишь, теперь мне не страшна осень, — виновато улыбнулась Джемма, — Мы можем больше никогда не расставаться.
Она села на ветку, прижавшись боком к соловью, и запела песню, текст которой стал уже совсем невидимым на истерзанном листке. Поэтому она пела свои слова. Соловей подпевал ей, но всё тише. Заряд его батареи подошёл к концу, что-то пискнуло два раза, и глаза его стали тускнеть. Джемма заметалась вокруг, пытаясь вернуть его к жизни и не понимая, что с ним происходит. Она прижалась к нему всем телом, надеясь так удержать вытекающую из него жизнь, и заплакала. Соловей молча и неподвижно глядел сквозь её прозрачные крылья на небо, а потом из последних сил произнёс:
— Твои крылья снова стали голубыми.