Aстра (astidora) wrote in orden_bezdna,
Aстра
astidora
orden_bezdna

Перечитывая Пелевина

- Готовы ли вы связать с нашим кланом свою жизнь и смерть?
"Ну и ритуалы у них, - подумал Сердюк. - Когда ж они время находят
телевизоры делать?"
- Готов, - сказал он.
- Готовы ли вы будете, как настоящий мужчина, бросить эфемерный
цветок этой жизни в пустоту за краем обрыва, если к этому вас призовет
ваше гири? - спросил Кавабата и кивнул на гравюру.
Сердюк еще раз посмотрел на нее.
- Готов, - сказал он. - Конечно. Цветок с обрыва - запросто.
- Клянетесь?
- Клянусь.


- Превосходно, - сказал Кавабата, - превосходно. Теперь осталась
только одна маленькая формальность, и все. Нужно получить подтверждение из
Японии. Но это займет всего несколько минут.
Он сел за факс, нашарил в стопке бумаг чистый лист, а потом в его
руке откуда-то появилась кисточка.
Сердюк переменил позу. От долгого сидения на полу у него затекли
ноги, и он подумал, что надо будет выяснить у Кавабаты, нельзя ли
приносить с собой на работу маленький-маленький табурет. Потом он поглядел
вокруг в поисках остатков сакэ, но бутылка, в которой еще оставалась
немного, куда-то исчезла. Кавабата возился над листом, и Сердюк
поостерегся спрашивать - никакой уверенности, что он при этом не нарушит
ритуала, у него не было. Ему вспомнилась только что данная им цветистая
клятва. "Господи, - подумал он, - сколько же всяких клятв я давал в жизни!
За дело коммунистической партии бороться обещал? Раз пять, наверно, если с
самого детства посчитать. Жениться на Маше обещал? Обещал. А вчера, после
Чистых прудов, когда с этими идиотами пили, тоже ведь обещал, что потом на
мои деньги еще одну возьмем. А сейчас вон до чего дошло. Цветок с обрыва".
Кавабата между тем закончил водить кисточкой по листу, подул на него
и показал Сердюку. На листе черной тушью была нарисована большая
хризантема.
- Что это? - спросил Сердюк.
- О, - сказала Кавабата. - Это хризантема. Понимаете ли, когда наша
семья пополняется новым членом, это такая радость для всего клана Тайра,
что неуместно доверять ее значкам на бумаге. В таких случаях, чтобы
послать сообщение руководству, мы обычно рисуем на бумаге цветок. Это,
кроме того, тот самый цветок, о котором мы говорили только что. Он
символизирует вашу жизнь, принадлежащую теперь клану Тайра, и одновременно
как бы удостоверяет ваше окончательное осознание ее быстротечной
эфемерности...
- Понял, - сказал Сердюк.
Кавабата еще раз подул на лист, затем вложил его в щель факса и
принялся набирать какой-то чрезвычайно длинный номер.
Получилось у него только с третьего раза. Факс зажужжал, в его углу
замигала зеленая лампочка, и лист медленно уполз в черную щель.
Кавабата сосредоточенно смотрел на аппарат, не шевелясь и не меняя
позы. Прошло несколько томительно долгих минут, а потом факс зажужжал
снова, и откуда-то из под его черного дна полез другой лист бумаги. Сердюк
сразу понял, что это ответ.
Дождавшись, пока лист вылезет на всю длину, Кавабата выдернул его из
машины, глянул на него и медленно перевел глаза на Сердюка.
- Поздравляю, - сказал он, - искренне вас поздравляю! Ответ самый
благоприятный.
Он протянул лист Сердюку. Сердюк взял его в руку и увидел другой
рисунок - на этот раз это была длинная полусогнутая палка с какими-то
узорами и торчащими возле одного края выступами.
- Что это? - спросил он.
- Это меч, - торжественно сказал Кавабата, - символ вашего нового
статуса в жизни. А поскольку никаких сомнений в таком исходе переговоров у
меня не было, позвольте вручить вам ваше, так сказать, удостоверение.
С этими словами Кавабата протянул Сердюку тот самый короткий меч,
который он купил в жестяном павильоне.
То ли из-за пристального и немигающего взгляда Кавабаты, то ли
вследствие какой-то химической реакции в перенасыщенном алкоголем
организме, Сердюк вдруг осознал всю важность и торжественность момента. Он
хотел было встать на колени, но вовремя вспомнил, что так делали не
японцы, а средневековые европейские рыцари, да и то, если вдуматься, не
они сами, а изображавшие их в каком-то невыносимо советском фильме актеры
с Одесской киностудии. Поэтому он просто протянул руки вперед и осторожно
взял в них холодный инструмент смерти. На ножнах был рисунок, которого он
не заметил раньше. Это были три летящих журавля - золотая проволока,
вдавленная в черный лак ножен, образовывала легкий и стремительный контур
необычайной красоты.
- В этих ножнах - ваша душа, - сказал Кавабата, по-прежнему глядя
Сердюку прямо в глаза.
- Какой красивый рисунок, - сказал Сердюк. - Даже, знаете, песню одну
вспомнил, про журавлей. Как там было-то... И в их строю есть промежуток
малый - быть может, это место для меня...
- Да-да, - подхватил Кавабата. - А и нужен ли человеку больший
промежуток? Господи Шакьямуне, весь этот мир со всеми его проблемами легко
поместится между двумя журавлями, что там - он затеряется между перьями на
крыле любого из них... Как поэтичен этот вечер! Не выпить ли нам еще? За
то место в журавлином строю, которое вы наконец обрели?
От слов Кавабаты на Сердюка повеяло чем-то мрачным, но он не придал
этому значения, подумав, что Кавабата вряд ли знает о том, что песня эта -
о душах убитых солдат.
- С удовольствием, - сказал Сердюк, - только чуть позже. Я...
Вдруг раздался громкий стук в дверь. Обернувшись, Кавабата крикнул
что-то по-японски, панель отъехала в сторону, и из проема выглянуло
мужское лицо, тоже южного типа. Лицо что-то сказало, и Кавабата кивнул
головой.
- Мне придется оставить вас на несколько минут, - сказал он Сердюку.
- Кажется, приходят важные вести. Если желаете, полистайте пока
какой-нибудь из этих альбомов, - он кивнул на полку, - или просто побудьте
сами с собой.
Сердюк кивнул. Кавабата быстро вышел и задвинул за собой панель.
Сердюк подошел к стеллажам и поглядел на длинный ряд разноцветных
корешков, а потом отошел в угол и сел на циновку, прислонясь головой к
стене. Никакого интереса ко всем этим гравюрам у него не осталось.
В здании было тихо. Было слышно, как где-то наверху долбят стену -
верно, там ставили железную дверь. За раздвижной панелью еле слышным
шепотом матерились друг на друга девушки - они были совсем рядом, но почти
ничего из их ругани нельзя было разобрать, и заглушенные звуки нескольких
голосов, накладываясь друг на друга, сливались в тихий успокаивающий
шелест, словно за стеной был сад и шумели на ветру листья зацветающих
вишен.
Tags: В. Пелевин, Чапаев и Пустота
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments