Aстра (astidora) wrote in orden_bezdna,
Aстра
astidora
orden_bezdna

Categories:

Под небом Парижа

Эссе Э. Лимонова "Под небом Парижа"


Один из главных пунктов Парижа — точка ориентировки — был для меня все годы Нотре-Дам де Пари. По нескольким причинам. Во-первых, по причинам топографическим. Мимо Нотре-Дам лежал мой путь с правого берега, из квартала Маре, на левый берег, заканчиваясь в двух моих издательствах: Рамзэй и Альбан-Мишель. Если же я отправлялся на прогулку, то в большинстве случаев все равно выбирал этот маршрут. Я неизменно выходил к Сене у Нотре-Дам и затем следовал по набережным вдоль стендов букинистов. В любую погоду, чем хуже погода, тем было интереснее идти. Помимо причин топографических, была еще причина, так сказать, политическая. Первые годы я жил в Paris по временной carte de sejour. Такая карта давалась на три месяца. По прошествии каждых трех месяцев я был обязан явиться в Префектуру полиции, а Префектура как раз была расположена напротив собора Нотре-Дам. И каждый раз я не отказывал себе в удовольствии либо зайти в собор, либо посетить парк Иоанна XXIII за собором. Серые камни собора вдохновляли меня на исторические размышления. Кстати говоря, сзади, из парка, Нотре-Дам напоминает присевший на выпущенные из шасси массивные опоры, каменный космический корабль. Тогда (и, думаю, до сих пор) эти космические лапы были отчасти скрыты плющом, плющ прикрывает несомненную странность этого каменного оперения. Опоры похожи на массивные домкраты.

Весной парк Иоанна XXIII вдруг зацветал своими вишнями и яблонями. Деревья в этом парке зацветали раньше, чем в других парках Paris. Вижу себя, идущего в этой прелести нежных фруктовых цветов, жужжат пчелы. Видимо, в парке Иоанна XXIII создался искусственный микроклимат. Массивный объект заслонял парк от северного ветра, а влияние сакрального объекта поклонения по-видимому также привело к смягчению климата в этом священном месте французской истории. Шел я себе между деревьев и паломников с туристами, наполнявших парк, и наслаждался этим земным раем. Деревья там безжалостно обрезали сверху, и в конце концов они стали похожи на крепкие и густые зеленые веники, поставленные на рукояти. Зимой же тот же парк был удручающе безлюден и просто католически свят. Что придавало ему климат, какой царил в большинстве фильмов Антониони: пустынности, странности, и выглядел он символично. Символизируя отсутствие человека и всю святость этого отсутствия. Это было волшебное место.

Помимо Префектуры полиции, в этом месте острова Сите находился Госпиталь Бога, туда я приходил к исколотой маньяком-любовником Наташе в 1992-м и прогуливался с нею в галереях этого средневекового медицинского учреждения. Возможно, первого в Европе: потому что его основание датируется концом VII века нашей эры. И снаружи, и внутри L’hopital de Dieu желт и холоден. Галереи обвивают большой внутренний каменный двор госпиталя Бога. Наташа была тиха, печальна и подавлена. Рука у нее была в гипсе и в дощечках, лицо все в наклейках. Из ран на лице торчали медицинские нитки. Она могла отправиться на тот свет уже тогда, за 11 лет до своей фактической смерти, потому что глубокая рана в виске опасно обнажала сизую бьющуюся височную вену. Но тогда ей не было суждено умереть.

Помимо Префектуры и Госпиталя Бога, чуть поодаль, но в том же квартале, находится Дворец Правосудия. В том его крыле, что выходит к Сене, расположено несколько старых башен. В одной из них сидела королева Мария-Антуанетта. Мало кто знает об этом, но тюрьма Консьержери существует и поныне. Ну, в том случае, если ее не упразднили в последние годы. Тюрьма эта расположена под Дворцом Правосудия, она подземная. В ней содержат преступников, судимых во Дворце. От того, что рядом проходят до сих пор старые сточные каналы, в тюрьме, говорят, стоит летом невыносимый запах клоаки. Там сидел уже совсем недавно знаменитый Карлос-Шакал.

Повторюсь, когда я проходил в этом квартале весной, я находился в состоянии восторга. Я чувствовал, как из меня рвутся восклицания, и иногда я себе их позволял, восклицания по-русски: — О, это солнце! — О, эти благоуханные цветущие деревья! — О, пчелы! — О, теплый ветер с сочленения Сены! — О, вечность, о, счастье! Так я восклицал. Фруктовые деревья в парке Иоанна XXIII цвели обыкновенно уже в апреле, ибо это ведь Франция, весна туда приходит быстрее. Мои восклицания не понимали коллеги-прохожие по парку. Они ведь не понимали по-русски.

Еще один крупный пункт в Paris — точка ориентировки — находился, если идти вдоль Сены, то больше часа, это Елисейские Поля. Мимо моста Искусств, мимо здания универмага «Самаритэн», мимо черного тогда еще от копоти из выхлопных труб автомобилей Лувра. Я шел, стуча красными сапогами (до колен, я привез сапоги из Америки), китайская куртка без воротника перепоясана ремешком. После сада Тюильри я наискосок выходил на Елисейские Поля, у пляс де ла Конкорд (т.е. площади Согласия) и шел неустанно вперед под старыми деревьями. Доходил до Rond Point — Круглой точки — небольшой площади. Дальше Елисейские Поля уже не пахли землей и зеленью, а пахли камнем, асфальтом, бензином и тушами домов, потому что после круглой точки там начинались дома, парковая часть Елисейских Полей сменялась городской. Кафе, рестораны, кинотеатры, пассажи сливали на тротуары и на асфальт тонны разноцветного света. Музыка, шарканье ног прохожих, девушки, развеваемые ветром на фрагменты волос, шарфов, пальто, юноши, освистанные ветром, старые господа и старые госпожи, арабы и негры, все это летело под ветром, если был ветер. А если это было жаркое лето, то все это плыло в горячем и мокром желе. Зимой каблуки стучали жестче, плиты тротуара становились белыми, видимо, это было свойство камня, из которого в Paris делают плиты для тротуаров, при холодной температуре они всегда белеют. Открывались двери кафе, выпуская горький пар кофейных автоматов. У ресторанов на стойках лежали на льду в лубяных коробках устрицы, а рядом стояли молодцы в фартуках, с картузами, как у Жириновского, на голове. К их услугам на улице редко кто обращается, хотя можно, конечно, тут же купить кулек устриц, если хочешь. Основное назначение устричных молодцов – объявлять о том, что в этом ресторане устрицы есть, что они свежие. И таким образом приглашать зайти. На самом деле прохожий мог, если хотел, остановиться, попросить открыть несколько устриц, высосать их тут же, проглотить и побежать дальше. Но даже в те дни такие вещи проделывали только французы старого закала.

Конечно, мутная Сена служит неизменным знаком ориентировки в Paris. Она всегда будет на месте и никуда не исчезнет, что бы ни случилось. Она всегда была на месте. Она ежедневно ерзает в своем мокром ложе о склизкие камни, о мелкий песок и об ил, она неспокойна всегда, у нее холерический темперамент. Цвет ее меняется в зависимости от количества дождей и от облаков над нею. Я любил после активного дня (с утра за столом, затем физические упражнения и обед, обыкновенно часа в четыре, в пять), отшагать вдоль Сены либо до сада Тюильри, либо по Елисейским Полям, дальше до самой Триумфальной арки. И мне никогда не надоедал этот маршрут. Весной вдоль Сены цвели каштаны. Поравнявшись с Лувром, можно было пройти на деревянный Мост Искусств и постоять посередине реки, опершись на перила. Если Москва-река не чувствуется обычно обонянием, над ней нет паров, то Сена чувствуется теплым, либо промозглым банным присутствием. Эта река пахнет как море.











источник https://gorky.media/fragments/tochki-orientirovki/
Tags: эссе
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments