jaha_shaka (jaha_shaka) wrote in orden_bezdna,
jaha_shaka
jaha_shaka
orden_bezdna

воскресныя чтения в бездне...


В начале было слово и даже, наверное, не одно, но этова он не помнил.

Он помнил — да и то очень смутно — только доски, лежащие штабелем на мокрой траве, гвозди в фанерном ящике, молотки, пилы... Возможно, он не помнил даже и этого: представляя себе все это, он понимал, что он эту картину неизбежно домысливает, а на сколько — не знал.



Когда его построили, у него появилось чувство себя, но еще
очень слабое. Он грелся на солнце и вдыхал ветер, проникавший в
его щели. Если ветер дул со стороны леса — он радовался, если же
ветер дул со стороны помойки — впадал в тоску. Но как только ве-
тер опять начинал дуть со стороны леса — тоска проходила, не ос-
тавляя на его неоформившейся душе никаких следов.
Конечно, он еще не понимал, что место, где его построили,
было не из лучших: помойки, старые обшарпанные пятиэтажки. И он
не понимал, что проведет здесь всю жизнь — как и все сараи. Но
прелесть начала жизни как раз и заключается в такой вот наивнос-
ти.
Через два дня к нему приблизился голый по пояс мужчина в
старых и грязных штанах. Это был его хозяин, но тогда он этого
еще не знал. В руках мужчина держал кисть и здоровенную жестянку
краски. Он обмакнул кисть в жестянку и провел по доскам широкую
темно-красную полосу, потом еще одну, а потом еще и еще. Через
час весь сарай багровел, как закатное солнце.
После окраски он получил имя — черную цифру 12, и это стало
первой серьезной вехой в его памяти. Впрочем, он по-прежнему ощу-
щал себя еще очень слабо. В ночь после окраски он просыхал, подс-
тавив луне покрытую толем крышу, и думал:
«Кто я? Что я?»
Прошло еще несколько дней — и внутри него появились велоси-
педы, пахнущие резиной и сталью. На стены повесили колеса и каме-
ры, а всю правую сторону заняли полки в три яруса. На них лежала
всякая мелочь: педали, болты, гайки... И все это — все, что те-
перь в нем было, — слилось и образовало единство, которое и было
теперь им. И тогда у него появилось настоящее чувство себя.
Нередко хозяин входил в него вместе с какими-то людьми, и
они уносили несколько велосипедов. Но когда это происходило, Но-
меру 12 удавалось закрывать возникавшую пустоту своей памятью.
Конечно, он не мог этого сделать надолго, но этого и не требова-
лось — велосипеды вскоре возвращались обратно. Ему даже немного
нравились эти исчезновения. Эти недолгие расставания с собствен-
ной душой придавали его жизни прелесть непредсказуемости завтраш-
него дня.
Скоро он научился отождествлять себя с «Камой» или со «Спут-
ником», и в этом состоянии он бывал счастлив. Он мог тогда ока-
заться километров за пятьдесят от своего местонахождения и катить
по безлюдному мосту над каналом в бетонных берегах или по сирене-
вой обочине нагретого солнцем шоссе. Он мог сворачивать в тонне-
ли, образованные вокруг лесной дорожки деревьями. А потом, попет-
ляв по этим тоннелям, выехать уже на другую дорогу, упирающуюся в
оранжевые полосы над горизонтом. А можно было оказаться в городе,
в каком-нибудь дворе, на асфальте, из трещин которого пробивалась
трава. Да мало ли что еще было можно...
Он попробовал поделиться cвоими ощущениями со стоящим рядом
с ним гаражом и рассказать ему о двух видах счастья, одно из ко-
торых было складным, а другое зато имело три скорости.
Гараж сказал, что счастье — только в умении почувствовать
себя автомобилем.
— Что же — и я тоже должен стараться почувствовать себя ав-
томобилем? — спросил Номер 12.
— Да, но тебе это вряд ли удастся, — ответил гараж. — Впро-
чем, у тебя все же больше шансов, чем у газетного или табачного
ларька.
— А если мне нравится чувствовать себя велосипедом? — выска-
зал Номер 12 свое сокровенное.
— Что ж — чувствуй, если тебе это нравится, — ответил гараж.
— Чувства низшего порядка для некоторых предел, и с этим ничего
не поделаешь.
Номеру 12 не понравилось, что его чувства назвали низшими, и
он решил переменить тему.
— А почему у тебя такое странное имя? — спросил он.
— У меня нет имени.
— А что же это тогда у тебя на боку мелом написано?
— Не твое дело, говно деревянное, — ответил гараж с неожи-
данной злобой.
После этого они неделю не разговаривали. Потом отношения во-
зобновились, но стали очень прохладными.
Однажды утром гараж неожиданно снесли — и Номер 12 оказался
в одиночестве. Правда, с другой стороны рядом с ним стояли два
других сарая, но он старался даже не думать о них. В них храни-
лись морковка, картошка, свекла — рядом находился овощной мага-
зин, и эти сараи служили для него подсобными помещениями. Но Но-
мер 12 боялся не свеклы и не картошки — он боялся огромных и
грязных бочек с квашеной капустой и солеными огурцами. Он видел
эти бочки, когда их выкатывала из Номеров 10 и 11 свита испитых
рабочих. Их тухлые испарения приводили его в ужас. Он понимал,
что личности Номеров 10-го и 11-го состоят из темных, низких лич-
ностей этих бочек. И он вспоминал одно из высказываний покойного
гаража, по которому теперь немного скучал: «От некоторых вещей в
этой жизни надо попросту как можно скорей отвернуться».
Но бочки, к счастью, скоро закатывали обратно. И тогда Номер
12 забывал о них и снова мог чувствовать себя велосипедом, несу-
щимся по красивой и ровной дороге.
Была середина лета, когда в Номер 12 вошли двое: хозяин и
какая-то женщина в белом халате. Женщина очень не понравилась Но-
меру 12, потому что от нее пахло капустой и огурцами. Ему стало
не по себе. А женщина между тем говорила:
— Ну что же, полки снять — и хорошо, хорошо...
— Сарай — первый сорт, — отзывался хозяин, — не протекает
совсем. А цвет-то какой!
На другой день хозяин пришел и начал сгребать с полок в сум-
ки все, что на них лежало, и снимать со стен колеса и камеры.
Тогда Номер 12 понял, что пришла беда. Он понял это по полному и
поспешному опустошению, которое производил в нем хозяин, — такое
было впервые.
Потом к нему подъехал грузовик — и все велосипеды вслед за
набитыми сумками покорно нырнули в его разверстый брезентовый
зад. Велосипеды часто исчезали и раньше, но сейчас они исчезли
все, все.
Номер 12 был пуст, а его дверь открыта настежь. Теперь в нем
осталось только то, что было в его памяти — что-то вроде невиди-
мых теней велосипедов, камер и всякой мелочи. Теперь в нем оста-
лось только невидимое, ненастоящее, и поэтому Номеру 12 удавалось
сохранить себя лишь с огромным трудом. Его душу разъедала тоска,
и он понимал, что не продержится долго.
Через два дня появились рабочие. Они вошли в беззащитно рас-
крытую дверь и за несколько минут выломали все полки. Номер 12
отнесся к этому довольно безразлично. Он понимал, что в полках
есть смысл только тогда, когда на них что-то лежит.
На другой день Номер 12 с ужасом увидел, что к нему катят
бочку. Да, да! ее катили к нему! Ничего хуже этого не могло быть.
Ему даже показалось это невероятным — такая кошмарная возможность
никогда не приходила в его голову.
Бочка была страшной. Она была огромной и очень старой. Она
издавала вонь такого спектра и такой силы, что даже привычные к
этому делу работяги отворачивались и матерились. Ее вкатили
внутрь — и он тут же потерял сознание.
Прошло два дня — и к Номеру 12 постепенно возвратились мысли
и чувства. Но он был теперь другим, совершенно другим. Теперь он
ощущал себя огромной бочкой, которая издавала тихое урчанье и
бульканье. В ней пузырилась мерзкая склизкая жизнь, и эта жизнь
была теперь и его жизнью. Это в нем бродил гнилой рассол, в нем
поднимались пузыри чтобы лопнуть на поверхности, образовав лунку
на слое плесени. Это в нем медленно всплывали наполнившиеся газом
разбухшие огурцы. И это в нем напрягались пропитанные слизью и
стянутые ржавым железом доски. Все это теперь было им.
Он был теперь очень похож на Номера 10 и 11, и поэтому они
теперь не пугали его. И между ними, естественно, скоро установи-
лись дружеские отношения. Однако Номера 10 и 11 не вполне доверя-
ли Номеру 12. Они были правы: его прошлое не исчезло, оно было
только оттеснено и смято. Он был почти таким же как и они, но
смутно ощущал, что с ним произошло что-то страшное.
Номера 10 и 11 объясняли ему, что ничего страшного не прои-
зошло.
— Вхождение в очередной этап жизни всегда сопряжено с неко-
торыми трудностями, — говорил Номер 10.
И добавлял ободряюще:
— Ничего, привыкнешь. Тяжело только сперва.
Номер 11 был сараем философского склада: под край его собст-
венной бочки был подложен старый философский словарь — чтобы она
не качалась. Он объяснял новому товарищу, что следует стремиться
к гармонии с самим собой. А поскольку в нем — и это объективно —
находится бочка, то следует стремиться к достижению гармонии с
содержимым этой бочки.
Постепенно Номер 12 и вправду привык. Иногда он, правда, все
же ловил в своей памяти мимолетные проблески чего-то другого, за-
бытого. Но эти мимолетные вспышки памяти постепенно становились
все слабее и реже.
Время шло — и прошлое наконец перестало его тревожить. Те-
перь он даже чувствовал какое-то вдохновение, новую волю к своей
новой жизни. А бочка стала казаться ему залогом надежности и ус-
тойчивости — как балласт на корабле. Иногда Номер 12 так и предс-
тавлял себя — в виде корабля, плывущего в будущее. Он стал пони-
мать и ценить присущую своей бочке своеобразную доброту. Огурцы
теперь казались ему чем-то вроде детей.
Номера 10 и 11 были неплохими товарищами, и главное — в них
он находил опору своему новому бытию. По вечерам они беседовали
втроем и радовались тому, как они одинаково чувствуют и понимают.
И, глядя как содрогается какая-нибудь недавно построенная рядом
подсобка, они думали: "Глупость... Ничего — перебесится, образу-
мится». На их глазах уже произошло несколько таких трансформаций,
и это окончательно убедило их в своей правоте. Шли дни и годы, и
казалось, что уже ничего не изменится.
Но однажды летним вечером, оглядывая свое нутро, Номер 12
обнаружил в углу какой-то железный обруч, обросший паутиной и
пылью. Это был обод велосипедного колеса, забытый хозяином. Номер
12 никак не мог понять, что это такое. Значит было что-то, о чем
он не помнит?
Бочка в этот момент дремала — и он, воспользовавшись этим,
стал осторожно перебирать нити памяти, но все они были давно
оборваны.
В этот момент рядом проехал велосипед, и ездок зачем-то —
без всякой нужды — дважды прозвонил звоночком на руле. И Номер 12
вдруг все вспомнил.

Велосипед.

Шоссе.

Закат.

Мост над рекой.

Он вспомнил, кем он был, и понял, во что он превратился. И
он понял, что надо делать, и понял, что надо спешить — проклятая
бочка сейчас проснется и опять сделает его собой.
Бочка начала просыпаться, и Номер 12 ощутил привычное холод-
ное отупение — раньше он думал, что это его отупение. Бочка нача-
ла заполнять его, и он поспешно стал выполнять задуманное.
Над дверью шли два электрических провода, прибитых кое-как,
халтурно. Они провисли, дверь шаркала по ним, и их изоляция стер-
лась. Номер 12 ухитрился надавить на эти провода, использовав ка-
кую-то новую возможность, появившуюся у него от отчаяния. В сле-
дующую секунду бочка навалилась на него всей своей тяжестью и
раздавила, но дело уже было сделано.
Провода коснулись друг друга — и между ними вспыхнуло лило-
во-белое пламя. Через секунду где-то выгорела пробка — и ток в
проводах пропал. Но по сухой доске вверх уже поднималась ленточка
дыма, потом появился огонь. Другие доски тоже были сухими...
Пылали стены, огненными слезами рыдал толь на крыше. Номер
12 очнулся и понял, что погибает, но погибает свободным. Бочка
уже была мертва — рассол в ней кипел, ее могущество уже не сущес-
твовало.
Номер 12 вызвал в своей памяти тот день, когда в него поста-
вили велосипеды — он хотел умереть с этим воспоминанием. Рядом
уже горел Номер 11, и это было последнее из того, что он видел.
Через два часа все было кончено. От Номера 12 не осталось
ничего, а от Номеров 10 и 11 — по нескольку обгорелых досок.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 22 comments