Aстра (astidora) wrote in orden_bezdna,
Aстра
astidora
orden_bezdna

Category:

«Если не пишется, не надо литературно мастурбировать»

интервью с Владимиром Сорокиным, 29 августа 2019

— К слову о затворнике в темных очках: в книге вы пишете, что не виделись с Виктором Пелевиным лет 13. Как проходили эти встречи, и какие у вас с ним отношения?

— К Виктору я по-прежнему отношусь с большим уважением: он крупный писатель. Виделись мы считанные разы. Мне показалось, что он довольно закрытый человек — никаких доверительных отношений за рюмкой сакэ у нас не сложилось. Ну и потом: когда мы с ним ходили в Токио в суши-бар, он уже был трезвенником.

— В 2013-м сначала он прошелся по вам в «Бэтмане Аполло», а потом вы по нему — в «Теллурии». Получается, следите за его новыми книгами?

— Да, я бы сказал, это был обмен бумерангами. Если крупный писатель метает в тебя бумеранг, надо облизать его, посыпать крупной солью и метнуть назад посильнее. По поводу новых книг Виктора: я привык к сильным наркотикам и люблю, чтобы литература потрясала. В «Чапаеве и Пустоте» и других ранних вещах Пелевина были такие страницы. Но он год за годом пишет как бы одну книгу, и мне понятно, как она сделана. Увы, меня это уже не завораживает. И я желаю написать ему еще одну потрясающую книгу.

— Нужна ли писателю яркая биография, чтобы сочинять прозу? И нужно ли читателю как можно больше знать про автора, чтобы правильно понимать его или ее тексты?

— Есть авторы, которых невозможно оторвать от собственной жизни: их биографии сильно завязаны на том, о чем они пишут, — например, Хемингуэй, Генри Миллер, Жене. А есть авторы, которые в быту — совершенно серые мыши, но пишут фантастические вещи. Набоков вел, в общем, рутинную академическую жизнь: не сидел в тюрьме, не участвовал в войнах, не убивал никого, кроме бабочек. И Джойс с Кафкой были такими же.

Это важный вопрос: читатель хочет доверять писателю, и поэтому он так цепляется за биографию. Но все-таки, мне кажется, это ложное, потому что писатель не знает, каким органом он пишет — никто не может попросить показать его, дать за него подержаться. Я разговаривал с человеком, который в 1920-е годы общался с Набоковым в Берлине: ездил с ним на велосипеде и играл в теннис. И он сказал, что у него в мыслях не было отождествить этого спортивного денди, этого высокомерного русского аристократа с писателем. Творчество — это абсолютно загадочная вещь.

— В прошлом году в «НЛО» вышла книга филологических статей про ваши романы, пьесы и сценарии. Каково это — еще при жизни стать героем академических исследований?

— Это началось еще давно, с 1985 года, когда я впервые опубликовался на Западе. Да даже еще раньше, после публикации в подпольных журналах. Стали выходить статьи умных людей. Я могу сказать, что в этой книге есть очень умные, подробные, необычные по взгляду тексты: исследователи видят в моих книгах много такого, о чем я даже не догадываюсь. Так и должно быть, потому что писатель во многом творит интуитивно, как медиум. А анализ его творчества — это уже совсем другой процесс, и он очень помогает. Мне, во всяком случае.

— Читаете ли вы, что о вас пишут критики?

— Умные рецензии — конечно, но только в России всегда был дефицит умных критиков. А для глупых рецензий у меня за эти десятилетия наросла такая носорожья кожа, что они не очень задевают.

— Год назад вы сказали, что выпустили сборник рассказов, поэтому что роман не пишется и нужно оглядеться по сторонам. Теперь — публикуете эссе. Выходит, сейчас совсем не время для беллетристики?

— Я очень редко пишу эссе и просто решил издать вместе то, что накопилось за последние 20 лет. Но да — сейчас совсем не литературное время. Идет тотальная агрессия визуального: оно давит на мозги людей со всех сторон, и текст уходит в тень. Впрочем, именно на текст, в конечном счете, опираются все сериалы.

Сейчас эпоха журналистов, публицистов, политтехнологов, телеобозревателей; эпоха текстов в социальных сетях: все почувствовали себя писателями, и это породило мутный океан графомании.
Время так быстро потекло, что тяжело приходится авторам и в России, и в мире. Писатели — это тяжелые танки: им нужно время, чтобы навести подробную оптику на объект. Но если объект так стремительно двигается и мутирует, надо постоянно обновлять оптику, а это сложно.

В девяностые годы я не писал романы: время так стремительно менялось, что язык литературы не успевал за ним. Тогда самым быстрым было ТВ. Сейчас ситуация похожая, но телевидение обесценилось — его уже мало кто смотрит. А мир еще более усложнился: он семимильными шагами двигается в сторону гротеска. Чтобы описывать его адекватно, нужна либо рама из супергротеска, либо чистая феноменология, но это уже документальная литература. Так что сейчас я в очередной раз решил помолчать. Это надо уметь делать писателю: лучше накопить литературную сперму и подготовить оптику.

— Вы говорили, что большие нарративы уходят из литературы в кино. Правильно ли я понимаю, что ваша «Ледяная трилогия» была попыткой написать литературный эпос — может быть, последний в своем роде?

— Да, была такая попытка. Потратил на это пять лет. Насчет последнего — не мне судить.

— Заглавное — и самое длинное — эссе в сборнике посвящено «Норме». Считаете ли вы этот роман своей главной удачей?

— Если говорить о советском периоде — да. Собственно, «Норма» стала писаться в начале 1980-го, и в 1984-м я ее закончил. Тогда советский мир уже мутировал и стал издыхать; мир советского лагеря разваливался на куски. Поэтому разные люди говорят, что это памятник совку — я не против. Текстом я доволен. Писателю вообще трудно оценивать свои вещи, но я доволен этим произведением и тем, каким оно сложилось из кусков совсем разных. Кстати, Максим Диденко сейчас будет ставить «Норму» в Театре на Малой Бронной.

— А какая тогда ваша — по собственным ощущениям — главная книга российского периода?

— Не знаю даже. «Голубое сало» — это не о совке и не о России. Трудно сказать, о чем. Остальные — тоже. Наверное, «День опричника»: он начал как‑то жить своей жизнью, стал с годами набирать энергию и по-прежнему находит новых читателей. Признаться, я не ожидал. Думал, это такое одноразовое высказывание, а повесть попала в какой‑то нерв постсоветской жизни, и она потянула его за собой. Как писатель я доволен, но как гражданин — скорее удручен.

— Перебирая жанры и стилистические модели, вы последовательно уничтожили соцреалистическую, диссидентскую и классическкую прозу и обнажили тоталитарную природу языка. Что заставляет вас писать сюжетные тексты сейчас — через несколько десятилетий после «Первого субботника», «Тридцатой любви Марины», «Романа» и «Сердец четырех»? Не чувствуете ли вы тут некоторого противоречия?

— Есть, конечно, огромная разница. Но нужно писать, пока пишется — это моя профессия все-таки. И если есть идеи, они начинают вырываться из тебя, и ты уже ничего не можешь с этим сделать — это чисто физиологический процесс. Если их долго нет, это тоже мучительно. Но писателю надо уметь мучиться.

Есть разные способы преодолеть кризис. Некоторые пьют — Хемингуэй, например. Жена решила положить его в клинику и лечить модным тогда методом электрошоковой терапии. В результате этого он просто наполовину забыл английский язык — ну и вообще все печально кончилось.

Так что лучше прислушиваться к себе. Если не пишется, не надо литературно мастурбировать. Пусть само встанет, когда будут идеи и будет на что вставать. Сейчас я занят разными мелочами, другими жанрами: может, пьесу напишу, может, картину, может, еще что‑то — но только не роман.

— «Теллурией» вы предрекли приход нового Средневековья, и действительно, тогдашняя культурная («Игра престолов») и политическая (массовые миграции) ситуация его тоже по-своему анонсировали. Подтверждается ли прогноз, который вы дали в 2013-м?

— Об этом — грубость нравов элит, активное переселение народов и дикие политики, которые приходят к власти и транслируют средневековые идеи, — не говорит только ленивый. И я думаю, идея нового Средневековья еще не воплотилась до конца. Многие теперь мусолят слово «геополитика». Многие новости из ленты напоминают мне мою «Теллурию». Но не надо тут переоценивать роль литературы. Это такая, что ли, антенна, которая улавливает некие вибрации раньше других людей. Мы, писатели, скорее предчувствуем что‑то благодаря этим вибрациям, но не влияем на процесс: он слишком мощный и непредсказуемый.

https://daily.afisha.ru/brain/12834-esli-ne-pishetsya-ne-nado-literaturno-masturbirovat-bolshoe-intervyu-s-vladimir-sorokin/
Tags: В. Сорокин, интервью
Subscribe

  • Пепел

    Картина Эдварда Мунка "Пепел" (норв. Aske), написанная в 1894 году. Входила в цикл работ «Фриз жизни: поэма о любви, жизни и смерти», в раздел…

  • Цитата дня

    Люди обладают обаянием только благодаря своему безумию, и это трудно понять. Настоящее обаяние — эта та грань человека, которая дает понять, что он…

  • Новый ум короля

    Роджер Пенроуз. Новый ум короля. О компьютерах, мышлении и законах физики. Еще в лохматые восьмидесятые физик Роджер Пенроуз писал: до времени,…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments