Aстра (astidora) wrote in orden_bezdna,
Aстра
astidora
orden_bezdna

Categories:

Чапаев, Петька и Пустота

Статья с полки (фрагмент)
https://polka.academy/articles/667

Похож ли Чапаев в романе на настоящего Чапаева?

Прежде всего — в соответствии с духом пелевинского текста — надо определиться, что такое «настоящий». Разумеется, роман не имеет в виду исторического, реально существовавшего Чапаева, он работает с образом Чапаева, сохранившимся в культурной памяти, а тот, в свою очередь, состоит из нескольких разновременных напластований, всё более отдаляющихся от фигуры командира 25-й стрелковой дивизии Красной армии, погибшего в 1919 году. Первое отражение — вышедший в 1923 году роман Дмитрия Фурманова «Чапаев». Фурманов был комиссаром дивизии, которой командовал Чапаев, но прослужил с ним всего три месяца: после того как дивизия Чапаева 9 июня 1919 года выбила из Уфы соединения Колчака, Фурманов обнаружил, что Чапаев пишет любовные письма его жене Анне, отправил тому гневное послание и был переведён в политуправление Туркестанского фронта (что, возможно, спасло ему жизнь, избавив от роковой переправы через Урал). Недолгое знакомство и личный конфликт не помешали Фурманову создать в романе впечатляющий образ лидера-харизматика: Чапаев — полководец-самородок, талантливый оратор, жестокий борец с врагами (что для пролетарского писателя в 1923 году вряд ли является недостатком). Появляется в романе Фурманова и ординарец Чапаева Пётр Исаев, впоследствии более известный как Петька.
Следующая итерация чапаевского образа — фильм братьев Васильевых (1934), пользовавшийся в советские годы невероятным успехом. Здесь Чапаев уже почти фольклорный персонаж, народный мудрец, который объясняет военную стратегию, перекладывая на столе картофелины (в романе Чапаев точно так же объясняет «на луковицах» устройство человеческого сознания), отражает «психическую атаку» каппелевцев ⁠(выдуманную авторами фильма) и всегда оказывается «впереди, на лихом коне».

Следующая производная — анекдоты о Чапаеве, Петьке и Анке, где красный командир выступает глуповатым, но обаятельным бабником и алкашом; в начале десятой главы романа пациенты психиатрической лечебницы рассказывают друг другу анекдоты о Чапаеве, а Пётр Пустота комментирует их: «У меня постоянно возникает чувство, что кто-то, знающий, как всё было на самом деле, попытался чудовищным образом исказить истину». Ключевой эпизод романа — Чапаев за самогоном в бане объясняет Петру пустотную природу сознания — напрямую отсылает к анекдоту, в котором Василий Иваныч и Петька допиваются до состояния, когда перестают друг друга видеть: «Хорошо замаскировались!»

Пелевин играет со всеми тремя слоями чапаевского мифа, но каждый из них в романе — что-то вроде камуфляжа, скрывающего подлинную суть героя. Чапаев, по словам Анны, «один из самых глубоких мистиков», мудрец, постигший суть вещей, обладатель «глиняного пулемёта» — мизинца будды Анагамы (видимо, придуманного Пелевиным). А самогон, луковицы и «комиссарская зарука» — лишь неожиданный антураж, вещественный аналог дзенских коанов ⁠, призванный выбить сознание ученика из привычной колеи.

Сергей де Рокамболь, возможный прототип Котовского, — петербургский художник и эзотерик, автор огромного лабиринта во дворе филологического факультета СПбГУ, в 1990-е — участник совместных проектов с Вячеславом Бутусовым и гитаристом группы «Кино» Юрием Каспаряном (см. альбомы «НезаконНоРождённый АльХимик доктор Фауст — Пернатый Змей» и «Драконовы Ключи»).

Впрочем, то, что знакомые Пелевина узнают себя в персонажах романа, ещё не значит, что автор имел в виду именно их. В линии Чапаева и Петра можно с не меньшими основаниями увидеть отражение истории мистика Георгия Гурджиева и Петра Успенского ⁠, описанной в книге последнего «В поисках чудесного»: это всё те же отношения таинственного учителя и следующего за ним простоватого ученика, которые рассуждают о пробуждении от сна жизни и о побеге из тюрьмы собственного «я». Одна из центральных идей Успенского — «вечное возвращение», понимаемое как перерождение человека в прошлом; в предисловии к «Чапаеву» роман определяется как «попытка отразить художественными средствами древний монгольский миф о Вечном Невозвращении»; так же — «Вечное Невозвращение» — называется и последнее стихотворение Петра Пустоты:

Принимая разные формы, появляясь, исчезая и меняя лица,
И пиля решётку уже лет, наверное, около семиста,
Из семнадцатой образцовой психиатрической больницы
Убегает сумасшедший по фамилии Пустота.

Проще всего определить генеалогию барона Юнгерна — это прямая отсылка к фигуре белогвардейского военачальника, барона Романа Унгерна фон Штернберга, выбившего китайцев из Урги — столицы автономной Монголии — и освободившего «живого Будду», монгольского первосвященника Богдо-гэгэна VIII. Биография Унгерна прекрасно описана в книге Леонида Юзефовича «Самодержец пустыни», но в момент выхода «Чапаева» история «чёрного барона» была не так широко известна. Изменённая первая буква фамилии — намёк на основателя трансперсональной психологии, автора учения об архетипах Карла Густава Юнга и немецкого писателя и философа Эрнста Юнгера, считавшего, что война обнажает истинную суть бытия.
Пелевин не пытается последовательно излагать какое-либо учение и свободно играет цитатами из разных источников и религиозных доктрин. Объевшиеся грибов бандиты у костра бессознательно цитируют алхимический трактат Гермеса Трисмегиста ⁠ «Изумрудная скрижаль» («Как вверху, так и внизу. А как внизу, так и вверху»), а в идее побега как освобождения — из клетки собственного сознания или психиатрической лечебницы, — которая с разными вариациями повторяется в словах и судьбе Петра («Для бегства нужно твёрдо знать не то, куда бежишь, а откуда. Поэтому необходимо постоянно иметь перед глазами свою тюрьму»), можно увидеть отражение гностического мотива побега из тюрьмы материального мира.

Тем не менее основная линия романа — движение рассказчика по пути просветления — действительно выглядит как пересказ некоторых ключевых положений буддизма «на картошке». Чапаев подводит Петра к пониманию иллюзорности мира и собственного «я», эти истины логически необъяснимы и потому постигаются через внезапные озарения, выбрасывающие ум из круга привычных категорий. «Тибетские казаки» на примере песни «Ой, то не вечер, то не вечер» объясняют Петру, что обыденное сознание человека подвержено неуправляемым страстям, а жизнь подобна сну. Барон Юнгерн подводит его к порогу буддийской нирваны, полного освобождения от страстей и страданий, которое он уподобляет царскому престолу:

…У каждого из этих людей есть свой собственный трон, огромный, сверкающий, возвышающийся над всем этим миром и над всеми другими мирами тоже. Трон поистине царский — нет ничего, что было бы не во власти того, кто на него взойдёт. И самое главное, трон абсолютно легитимный — он принадлежит любому человеку по праву.

Мы можем даже увидеть в романе полемику между разными восточными традициями. Котовский в разговоре с Петром сравнивает внутреннюю сущность человека с воском, который способен принимать разные формы: это отголосок ведического учения об атмане, неизменной божественной сущности, проявляющейся во всех человеческих существах. Для буддиста Чапаева никакого атмана (самости, души) не существует, и потому он везёт Котовского к «чёрному барону» Юнгерну, чтобы тот объяснил заблуждающемуся командиру, что такое ум.

Наконец, «условную реку абсолютной любви» (Урал), которая открывается героям после использования «глиняного пулемёта» (принадлежащее Чапаеву мистическое оружие, превращающее в пустоту всё, на что оно направлено), — «светящийся всеми цветами радуги поток», который одновременно был «милостью, счастьем и любовью бесконечной силы», — можно возвести к буддийским легендам о «радужном теле», растворении физической оболочки у существ, достигших полного просветления, их мгновенном превращении в радугу или столп света.

«Эх, Петька, — сказал Чапаев, — объясняешь тебе, объясняешь. Любая форма — это пустота. Но что это значит? <…> А то значит, что пустота — это любая форма». Чапаев цитирует здесь «Сутру сердца совершенной мудрости» («Праджняпарамита хридая сутра») — приписываемое бодхисатве Авалокитешваре ⁠концентрированное изложение высшей премудрости, суть которой — в осознании изначальной пустоты всех объектов материального мира, собственного «я» и даже четырёх «благородных истин» ⁠буддизма. Пустота, шуньята, — центральное понятие буддизма махаяны ⁠: у человека нет никакого устойчивого «я», вещи лишены постоянной природы, всё в мире находится в потоке постоянного изменения и взаимной обусловленности. Пустота, абсолютное отсутствие, Великое Нигде и есть единственная подлинная реальность, скрывающаяся под покровом мира идей и чувственных явлений. Именно эту мудрость — не постигаемую логически, но схватываемую интуитивно — и пытается втолковать Петру Чапаев. Предварительной ступенькой к этому постижению оказывается, как названо это в предисловии, «критический солипсизм» — представление о том, что единственной подлинной (или по крайней мере доступной в восприятии) реальностью является сознание самого воспринимающего. «Всё, что мы видим, находится в нашем сознании», — говорит Чапаев, а значит, сказать, что «наше сознание находится где-то, нельзя... Нет такого места, про которое можно было бы сказать, что мы в нём находимся». Никто, Нигде, Никак — вот сущностно правильные ответы на любой вопрос; единственное реальное временное измерение — это «сейчас», оно же и есть вечность.

Пустота — это и фамилия главного героя романа, и описание его подлинной природы, которую ему предстоит осознать, выйдя из дома умалишённых на свободу — в буквальном смысле, выписавшись из лечебницы, и в переносном, о котором говорит Петру барон Юнгерн: покинув мир иллюзорных чувственных форм, «оказавшись в «нигде» ещё при жизни».

Времени для побега нет, и он про это знает.
Больше того, бежать некуда, и в это «некуда» нет пути.
Но всё это пустяки по сравнению с тем, что того, кто убегает,
Нигде и никак не представляется возможным найти.
Tags: Чапаев и Пустота
Subscribe

  • Люстра

    Казалось бы, какая разница мне, о чем пишет НВ в своем журнале. Но я вот не могу пройти мимо. Мне очень жаль космосвина и лену иванову, которые все…

  • Интервью с Пелевиным

    Playboy: Интервью с Пелевиным 1998 «Playboy» Кто: Мастер. Возраст: 36. Где можно встретить: He’s a real Nowhere Man. Странная особенность:…

  • Манипуляции

    Нарисовать универсальный портрет манипулятора, увы, невозможно. По стилю воздействия манипуляторов можно разделить на четыре типа, каждый из которых…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments