Aстра (astidora) wrote in orden_bezdna,
Aстра
astidora
orden_bezdna

Category:

"Опыты" Монтеня

Создатель жанра эссе и один из основоположников мировоззрения Нового времени, Мишель де Монтень заслужил свою славу благодаря единственному сочинению — «Опытам». Филолог Антуан Компаньон рассказывает о телесности в книге Монтеня — почему тот считал, что выпавший зуб — это репетиция смерти, болезнь — часть здоровья, а сексуальность развивает литературу.

Фрагменты книги "Лето с Монтенем"

Выпавший зуб
Смерть — один из главных предметов размышлений Монтеня, к которому он не устает возвращаться. «Опыты» в какой-то мере и есть приготовление к смерти: вспомним главу первой книги «О том, что философствовать — это значит учиться умирать» или последние главы третьей книги «Об опыте» и «О физиогномии», где Монтень превозносит стоицизм крестьян, которые в разгар войны и чумы вели себя столь же мудро и спокойно, как Сократ, выпивший чашу с ядом.

«Бог милостив к тем, у кого проявления жизни он отнимает постепенно: это единственное преимущество старости. Тем менее тяжкой и мучительной будет окончательная смерть: она унесет лишь пол- или четверть человека. Вот у меня только что выпал зуб — без усилий, без боли: ему пришел естественный срок. И эта частица моего существа, и многие другие уже отмерли, даже наиболее деятельные, те, что были самыми важными, когда я находился в расцвете сил. Так-то я постепенно истаиваю и исчезаю».

Мы не можем испробовать смерть: она приходит лишь однажды. Но Монтень не упускает ни один опыт, способный даровать ее предчувствие. Так — мы уже говорили об этом, — на удивление мирной, спокойной смертью показалось ему падение с лошади, за которым последовал обморок. Маленькой репетицией смерти становится и выпавший зуб.

В старении есть по меньшей мере одно преимущество: мы умираем не сразу, а постепенно, капля по капле, так что «окончательная смерть», по выражению Монтеня, может оказаться не столь жестокой, как если бы она настигла нас в молодости, в расцвете сил. Потеря зуба — досадная, но всё же не катастрофическая, — воспринимается автором «Опытов» как признак старения и прообраз смерти. Монтень сравнивает ее с другими повреждениями своего тела, одно из которых, по всей видимости, касается его мужского достоинства. Аналогия между зубами и половыми органами — признаками силы (или бессилия, когда они перестают слушаться) — проводится им задолго до Фрейда.

«Я опустился уже настолько низко, что было бы нелепо, если бы последнее падение ощутилось мною так, словно я упал с большой высоты. Надеюсь, что этого не будет». В конце пассажа чувствуется неуверенность: окончательная смерть, которая уносит лишь остатки человека, не может, как считает Монтень, сопровождаться всей полнотой смертных мук. Он надеется, что ему подобное не суждено. Но убежден ли он? Он предполагает, а предположение — это почти сомнение. Пусть ты потерял зуб, пусть твое тело изношено, и всё же окончательная смерть может оказаться не менее мучительной, чем та, что настигает человека в расцвете сил.

«Ko всему в нашей жизни незаметно примешивается смерть: закат начинается еще до своего часа, а отблеск его освещает даже наше победное шествие вперед. У меня есть изображения мои в возрасте двадцати пяти и тридцати пяти лет. Я сравниваю их с моим нынешним обликом: насколько эти портреты уже не я, и насколько я такой, каким стал сейчас, дальше от них, чем от того облика, который приму в миг кончины».

Монтень убеждает самого себя: интеллект в нем дает урок воображению. Глядя на свои фотоснимки, сделанные в разные периоды жизни, мы понимаем, что люди на этих пожелтевших отпечатках — уже не мы. Монтень подчеркивает разницу между собой сегодняшним и собой вчерашним. И тем не менее что-то в нем остается неповрежденным: «Это уже не я», — говорит он о старом портрете. А значит, некое «я» пребывает в нем в целости и сохранности: именно это «я» однажды умрет.

Стыд и искусство
Монтень говорит о своей сексуальности с такой свободой, которая может смутить и сегодня. Эта тема возникает в главе «О стихах Вергилия», на фоне сожалений автора «Опытов» об утрате им юношеской удали. Первым делом он считает необходимым оправдаться, откуда следует, что, пускаясь в откровения, он сознательно нарушает табу.

«Но вернемся к моему предмету. В чем повинен перед людьми половой акт — столь естественный, столь насущный и столь оправданный, — что все как один не решаются говорить о нем без краски стыда на лице и не позволяют себе затрагивать эту тему в серьезной и благопристойной беседе? Мы не боимся произносить: убить, ограбить, предать, — но это запретное слово застревает у нас на языке… Нельзя ли отсюда вывести, что чем меньше мы упоминаем его в наших речах, тем больше останавливаем на нем наши мысли. И очень, по-моему, хорошо, что слова наименее употребительные, реже всего встречающиеся в написанном виде и лучше всего сохраняемые нами под спудом, вместе с тем и лучше всего известны решительно всем. Любой возраст, любые нравы знают их нисколько не хуже, чем название хлеба. Не звучащие и лишенные начертаний, они запечатлеваются в каждом, хотя их не печатают и не произносят во всеуслышание. [И пол, который больше всего этим занимается, старается меньше всего об этом говорить .] Хорошо также и то, что этот акт скрыт нами под покровом молчания и извлечь его оттуда даже затем, чтобы учинить над ним суд и расправу, — наитягчайшее преступление. Даже поносить его мы решаемся не иначе, как с помощью всевозможных описательных оборотов и живописуя».

Монтень задается вопросом о том, что запрещает нам говорить о сексе, хотя мы без тени сомнения обсуждаем другие стороны человеческой деятельности, куда менее естественные и действительно мерзкие, в том числе преступления вроде насилия, убийства или измены. Перед нами глубокое размышление о важнейшем чувстве человека — стыде. Почему мы не говорим о том, чем занимаемся постоянно? Как объяснить стыдливость в отношении всего, что связано с сексом? Версия Монтеня такова: чем меньше мы о чем-то говорим, тем больше мы об этом думаем. Иначе говоря, мы мало говорим о сексе, чтобы побольше думать о нем. Мы держим при себе слова, которые прекрасно знаем, и, оставаясь в секрете, они приобретают для нас особую ценность. Тайна, окружающая секс, способствует его престижу. Монтень здесь имеет в виду главным образом женщин — «пол, который больше всего этим занимается» и «меньше всего об этом говорит»: так сказывается характерное для Возрождения женоненавистническое предубеждение, множество примеров которого можно найти у Рабле, описывающего женский половой орган (на манер Платона и древних медиков) как непокорное и ненасытное животное.

В то же время Монтень признает одно ценное преимущество, которое дает запрет на обсуждение секса: не имея возможности говорить о нем открыто, мы находим способы представлять его иносказательно — «с помощью всевозможных описательных оборотов и живописуя», то есть в стихах и картинах. Монтень объясняет искусство через стыд или целомудрие, усматривая в нем поиск завуалированного, аллегорического, окольного выражения секса.

Что же касается женоненавистничества, то в конце той же главы Монтень благополучно от него отказывается и твердо становится на сторону равенства мужчин и женщин:

«…мужчины и женщины вылеплены из одного теста; если отбросить воспитание и обычаи, то разница между ними невелика. Платон в своем Государстве призывает безо всякого различия и тех и других к занятиям всеми науками, всеми телесными упражнениями, ко всем видам деятельности на военном и мирном поприщах, к отправлению всех должностей и обязанностей. А философ Антисфен не делает различия между добродетелями женщин и нашими. Гораздо легче обвинить один пол, нежели извинить другой. Вот и получается, как говорится в пословице: потешается кочерга над сковородой, что та закоптилась».

Монтень отлично понимает, что, представляя женскую сексуальность в карикатурном виде, всего лишь следует расхожему штампу: кочерга и сковородка, очевидные половые символы, предстают у него в одинаково смешном — и постыдном — положении.

Врачи
Монтень, как я уже говорил, не любил врачей. Он с явным удовольствием обрушивался на медицинскую братию, считая врачей бездарями или шарлатанами, не способными ничего поделать с его камнями в почках. Размышления о них рассеяны по всем «Опытам». В последней главе второй книги «О сходстве детей с родителями» Монтень пишет:

«На основании всего того, что мне приходилось наблюдать, я не знаю ни одного разряда людей, который так рано заболевал бы и так поздно излечивался, как тот, что находится под врачебным присмотром. Само здоровье этих людей уродуется принудительным, предписываемым им режимом. Врачи не довольствуются тем, что прописывают нам средства лечения, но и делают здоровых людей больными для того, чтобы мы во всякое время не могли обходиться без них. Разве не видят они в неизменном и цветущем здоровье залога серьезной болезни в будущем?»

Конечно, Монтень перегибает палку. Мужчины и женщины, следующие предписаниям врачей, болеют, по его мнению, чаще других. Врачи назначают им лекарства и меры, в которых больше вреда, чем пользы: к неприятностям болезни они добавляют неприятности лечения. Врачи делают людей больными, чтобы укрепить свою власть над ними. Врачи, подобно софистам, преподносят здоровье как предвестие болезни. Короче говоря, чтобы остаться здоровым, лучше к ним не обращаться.

Медицина эпохи Монтеня была примитивной и ненадежной, так что причин не доверять ей и избегать ее хватало. Автор «Опытов» удостаивает милости лишь одну врачебную технику — хирургию, которая решительно борется с бесспорным недугом, не особенно полагаясь на догадки и предположения, потому что «видит, с чем имеет дело». Однако и ее результаты во многом случайны. А за пределами хирургии Монтень не видит существенной разницы между медициной и магией и предпочитает заботиться о своем здоровье сам, следуя природе:

«Я довольно часто болел и, не прибегая ни к какой врачебной помощи, убедился, что мои болезни легко переносимы (я испытал это при всякого рода болезнях) и быстротечны; я не омрачал их течения горечью врачебных предписаний. Своим здоровьем я пользовался свободно и невозбранно, не стесняя себя никакими правилами или наставлениями и руководствуясь только своими привычками и своими желаниями. Я могу болеть где бы то ни было, ибо во время болезни мне не нужно никаких других удобств, кроме тех, которыми я пользуюсь, когда здоров. Я не боюсь оставаться без врача, без аптекаря и всякой иной медицинской помощи, хотя других эти вещи пугают больше, чем сама болезнь. Увы, не могу сказать, чтобы сами врачи показывали нам, что их наука дает им хоть какое-нибудь заметное преимущество перед нами».

Оглядываясь на природу, Монтень стирает границу между болезнью и здоровьем. Болезни — часть нашего естества: у каждой из них своя продолжительность, свой жизненный цикл, которому лучше подчиниться, чем противоречить. Доверие к природе требует отказаться от медицины. Поэтому, заболевая, Монтень старается не менять своих привычек.

Напоследок он выпускает парфянскую стрелу: врачи живут не лучше и не дольше нас. Они страдают от тех же болезней и выздоравливают в те же сроки, что и остальные. В данном случае не стоит воспринимать его слова как руководство к действию: наши врачи не имеют ничего общего со знахарями Возрождения, и мы, пожалуй, можем им доверять.
Tags: иностранная литература, психология, философия
Subscribe

  • Свину, "другу в телефоне"

    НВ все так же пакостит. Пишет мне комменты, забанив в своем жж. Совести нет, чести нет, порядочности нет. Тут уже видимо ничего не поможет. Но ведь…

  • От Фауста к Феде

    Читала статью, где роман Пелевина "Тайные виды на гору Фудзи" назвают очередной версией гетевского Фауста. Сартапер Демиан предлагает олигарху…

  • Склоны Фудзи

    Они разные, но Бог то один для всех. Или Абсолютная Истина - одна и та же, во что бы каждый человек не верил. Суфизм часто называют «мистической…

  • Цитата дня

    Здравствуйте, господин Федор. Будущее неясно, а смерть неизбежна – помните про это всегда. Надеюсь, что бесстрашно начатая вами сукка-випассана…

  • Карма

    Пояснение к роману "Тайные виды на гору Фудзи" В. Пелевина На счет кармы в нашем современном западном представлении существует много мифов и…

  • Пепел

    Картина Эдварда Мунка "Пепел" (норв. Aske), написанная в 1894 году. Входила в цикл работ «Фриз жизни: поэма о любви, жизни и смерти», в раздел…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 57 comments

  • Свину, "другу в телефоне"

    НВ все так же пакостит. Пишет мне комменты, забанив в своем жж. Совести нет, чести нет, порядочности нет. Тут уже видимо ничего не поможет. Но ведь…

  • От Фауста к Феде

    Читала статью, где роман Пелевина "Тайные виды на гору Фудзи" назвают очередной версией гетевского Фауста. Сартапер Демиан предлагает олигарху…

  • Склоны Фудзи

    Они разные, но Бог то один для всех. Или Абсолютная Истина - одна и та же, во что бы каждый человек не верил. Суфизм часто называют «мистической…

  • Цитата дня

    Здравствуйте, господин Федор. Будущее неясно, а смерть неизбежна – помните про это всегда. Надеюсь, что бесстрашно начатая вами сукка-випассана…

  • Карма

    Пояснение к роману "Тайные виды на гору Фудзи" В. Пелевина На счет кармы в нашем современном западном представлении существует много мифов и…

  • Пепел

    Картина Эдварда Мунка "Пепел" (норв. Aske), написанная в 1894 году. Входила в цикл работ «Фриз жизни: поэма о любви, жизни и смерти», в раздел…